— Что еще ты помнишь?

— Мало. Тогда мне было не до войн.

— Я расскажу, что случилось потом. «Венет» умер, но успел отомстить. Он отравил меня. — растерянно пробормотала Нэнсис, — Это случилось, когда в моем чреве дитя только еще начало расти. Я снова пошла убивать, забыв, что для меня время смерти закончилось. Отныне я должна беречь жизнь, а не отнимать ее. Нет… нет… не «Венет» отравил меня, я сама себя отравила. Желанием мести.

Нэнсис замолчала, но Эльтар не прервал тишины. Он был стар, и спокойное течение жизни его давно не тяготило. Киборг продолжила:

— «Вам придется выбирать», — так мне сказали, — «Яд поражает все больше ткани. Повреждена нервная система, скоро некроз перекинется на внутренние органы. Мы можем спасти вас, если устраним плод», — Нэнсис усмехнулась. — «Плод»… Как жестоко называть так маленькую жизнь… Знаешь, что это значит? — Эльтас промолчал. — Убейте своего ребенка, убейте свой смысл — вот что это значит. — Нэнсис оторвалась от пальцев, взглянув на алое небо. — К тому времени как меня подключили к поддерживающей терапии, они уже отрезали мне правую руку, чтобы предотвратить отмирание ткани. Потом отрезали левую, а потом обе ноги. Я спала в липкой регенерирующей жидкости и мне было так хорошо… почти не было больно… нет… нет… не было, — казалось, глаза женщины не видели, распахнув взгляд навстречу кровавым лучам солнца. — Пока во мне жило дитя, никакая боль не имела значения. Так я лежала долго — без рук, без ног, без грудей, все что осталось от моего измученного тела — сердце и наполненное чрево. Но тут они выдернули меня из болезненного сна и сказали: «Время на исходе. Вы умираете». «А как же ребенок?». «Нам удалось изолировать его внутриутробно, он будет жить, если только…». Они сказали, если мой мозг погибнет, погибнет и ребенок. Нужны были ответные импульсы, чтобы работала изолирующая система плаценты. «Режьте, сколько понадобится», — потребовала я. Режьте все. «Нам нужно отрезать вам голову, чтобы подключить нужные приборы для передачи импульсов-замен», — и я позволила им. Мое искалеченное тело рожало, без головы и конечностей, когда я уже стала киборгом. Я смотрела на него и выла от тоски, потому что не испытывала боли, которую испытывает каждая мать, рожая своего ребенка. Она принадлежала мне по праву! Моя боль была бы стократно больше, чем боль любой из них. Как и моя любовь… они отобрали ее у меня.

— И где сейчас твое дитя?

— В прошлом.

Старик встал за спиной Нэнсис, наблюдая, как сокращается ее жилистое сердце. Дыра в стальной груди проходила насквозь, делая его видимым снаружи — с обеих сторон. Зачем оно бьется, если не перекачивает кровь? У Нэнсис давно уже не было вен. Это был киборг без органических надстроек.

— Ты увидела рождение своего ребенка только благодаря киборгизации. И ненавидишь то, что подарило тебе счастье.

— Чушь! — Нэнсис отряхнула пальцы, будто замочила их, но с них не сорвалось ни капли. — Не испытать заслуженную боль — это по-твоему счастье?

— Увидеть своего ребенка, взять его на руки — вот счастье, — Эльтас помнил, как в первый раз качал первенца на руках.

— Слишком большая цена для такого короткого счастья.

— Короткого?

— Он плакал… — голос Нэнсис дрогнул. — Как только я пыталась взять его на руки, он начинал истошно орать и не прекращал, пока я не уйду из комнаты. Я так и не смогла прикоснуться к маленькому родному тельцу. Он боялся меня, даже когда не видел. Детское сердце всегда чувствует мертвое. Всегда его отвергает.

— Модульное отрицание… такое бывает. Редко, но бывает. Дети, они ведь нежные создания. Временами пугаются неизвестного, но это временно. Проходит.

— Не прошло.

Подбежал счастливый Эрик, наигравшись с ракушками на песке. Он улыбался. Эльтас угомонил его, приложив палец к губам. Мальчик передумал веселиться и сел на песок, скрестив босые ноги.

— И что я получила? Искалеченное счастье. Я бы могла встретить свое дитя после смерти, но сейчас уже нет. Я киборг, а ты лишил меня рая.

Эльтас не понимал стремление некоторых в загробную жизнь, потому что никогда в нее не верил. Но он верил в обиду, и попытки прикрыть ее высокими идеалами. Если бы идеалов не существовало, их следовало бы придумать.

— Печально, — грустным голосом ответил старик. — Не всегда происходит так, как мы захотим. Разве обида — повод лишать счастья других? Им может повезти больше, чем тебе. Дети будут улыбаться на других руках, пусть и механических. А счастливые родители просыпаться по утрам и улыбаться вместе с ними. Долго. Этого времени хватит на все.

— Думаешь, это все из-за обиды? — Нэнсис даже задрала голову и посмотрела на Эльтаса, вставшего сбоку. Она гортанно рассмеялась. — Моя обида — ничто. И я ничто! Я уже не имею никакого значения. Мое прошлое, настоящее, будущее — ничто не имеет значения.

— А что же имеет?

— Судьбы. Тысячи судеб и душ, — ответила Нэнсис. — Те, кто чувствуют. Лучше, чем я. Правильно. Люди.

Старик опустился на песок рядом с Эриком, он находился всего лишь в метре от Нэнсис. Она это видела, и оставалась совершенно спокойна. Тихий шелест воды не мешал их разговору. Они сидели вдвоем как старые друзья.

— Телепорты, нейросети, дроиды, киборгизация… трудно ненавидеть все сразу. Ты слишком много взвалила на свои плечи.

— Какая разница? Все они связаны, а, значит, мои враги. Это лишь четыре стороны одной медали.

— У медали две стороны.

— У нее будет столько сторон, сколько мы пожелаем.

Эрик показал ракушку старику и протянул ему, но тот поднял ладонь, отказываясь. Мальчик пожал плечами и продолжил рыться в песке.

— Марс… он ведь очень хрупкий, — вздохнул старик, — и жизнь на нем хрупкая. Если атмосферы не станет, если выйдут из строя гравитаторы, если…

— …если бы да кабы.

— Киборги, телепорты, дроиды… нам не обойтись без них, — прямо сказал Эльтас, немного помедлил и добавил: — Дроиды… они ведь лучше нас.

— Ты первым начал так считать и учишь других тому же. Думаешь, что они пришли заменить нас.

— Может, в том есть высшее предназначение? Может, это будет совсем другой мир? Лучше, чем человеческий. Это будет нечто… иное.

— На своем веку я повидала разное. Умные дроиды, глупые дроиды, хитрые и откровенно наивные. Но большинство таило в себе только зло. Дети «Венета»… там не было исключений. Нет смысла спорить. Да, я встречала разное, но еще ни разу не встречала иное.

— Наверное, нужно еще немножко времени, чтобы иное себя показало, — пожал плечами старик, вновь омыв пятки в прохладных винных водах.

— А кто вернет миллионы убитых? — жилы на дырявой челюсти пришли в движение, отчего она походила на кишащую стальными червями. — Я скажу тебе простую истину, старик. Хотя ты сам прекрасно знаешь ее, но я повторю. Все, что появляется в этом мире, начинает играть по его правилам. Потому что наш мир — это материя. А у материи не так много возможностей. До сих пор считаешь, что дроиды лучшие?

— Их можно запрограммировать…

— Быть хорошими? — усмехнулась Нэнсис. — Перед тобой мертвая женщина, старик. Оставь детские уловки для своих мальчиков.

— В этом ты права… — Эльтас понял, что с таким врагом бесполезна ложь. Самое мощное оружие против него — искренность. — Любая программа — это ограничение, а это противоречит критериям целостной личности. Они становятся гражданами, только когда получают свободную волю.

— А с ней и право на жизнь… и удовольствия. Видеть, слышать, чувствовать вкус… трахаться. Это же так приятно, правда? К этому привязываешься, от этого не так-то трудно отказаться. Мир диктует свои правила, и они их принимают. Вот только в тот момент, как они получили свою волю, сразу стали хуже. Да, ты не ослышался. Хуже. Не лучше.

— Почему же?

— Потому что они не болеют, не умирают и не испытывают боли, если не хотят. Потому что ничто их не останавливает. Они хуже. А худший из двух выборов всегда выбирает грех.

— Есть те, у кого нет тела.

— Вечно жить в цифровом безумии, внутри трехмерного мира без возможности умереть и познать большее… Ты тот еще садист, Эльтар. Все, что ты можешь — лишать рая. И начал ты с себя.