- Хорошо, сэр…

Хорнблауэр выудил из него историю, шаг за шагом она подтверждала то, что говорил Кобб.

- Я не мог играть эту музыку, ни за что.

Голубые глаза смотрели куда-то над головой Хорнблауэра, в вечность, возможно, они видели что-то, скрытое от всего остального мира.

- Вы поступили глупо, ослушавшись приказа.

- Да, сэр. Может и так, сэр.

Сильный йоркширский акцент, с которым говорил Хаднатт, странно звучал в этой тропической хижине.

- Как вы оказались на службе?

- Из-за музыки, сэр.

Для извлечения этой истории потребовались дополнительные вопросы. Мальчишка, живший в йоркширской деревне, частенько испытывавший голод. Кавалерийский полк, квартировавший там в последние годы войны. Музыка его оркестра была словно чудо для парня, который в свои десять лет не слышал ничего, кроме бродячих волынщиков. Он осознал – это не возникло, это уже давно существовало – непреодолимую, жуткую необходимость. Все деревенские ребятишки вились вокруг оркестра (Хаднатт беззлобно усмехнулся, говоря об этом), но никто из них не настолько назойливо, как он. Трубачи достаточно скоро заприметили его, подтрунивая над его дилетантскими высказываниями о музыке, но по мере течения времени подсмеивались со все большей симпатией. Они позволяли ему подудеть в трубу, показали ему, как нужно складывать губы, и были приятно изумлены конечными результатами, которых он достиг. После Ватерлоо полк вернулся, и в течение двух лет парень продолжал обучение, хотя эти годы, последовавшие за заключением мира, были голодными, и весь день от темна до темна он проводил в добывании хлеба насущного.

Затем полк перевели, а голодные годы продолжались, и парень, все еще бредя музыкой, стал браться за плуг. Труба в то время стоила больше, чем можно было заработать за год. Затем наступил период чистого блаженства (и снова на его лице появилась та самая обезоруживающая улыбка) – это случилось, когда он присоединился к труппе бродячих артистов, где выполнял роль мальчика на побегушках и музыканта. Так произошло, что он научился читать ноты, хотя ни мог разобрать ни одного печатного слова. В животе у него бывало пусто так же часто, как раньше, лошадиное стойло считалась роскошным ложем, это были месяцы, когда ночью его мучила мошкара, а днями – боль в стертых ногах. Они закончились, когда его, больного, оставили позади. Это случилось в Портсмуте, так что можно было считать неизбежным то, что его, ослабевшего и голодного, завербовал сержант королевской морской пехоты, занимавшийся поиском рекрутов, и шествовавший со своим отрядом по городу. Его вербовка совпала по времени с введением корнет-а-пистона в качестве инструмента для военной музыки. Следующим событием его жизни стала отправка в Вест-Индию, где ему предстояло занять место в оркестре главнокомандующего, находящимся под управлением тамбур-мажора Кобба.

- Понятно, - произнес Хорнблауэр. И действительно, ситуация начала проясняться для него.

Шесть месяцев с труппой бродячих артистов – плохая подготовка к дисциплинарным требованиям морской пехоты, это очевидно, но, кроме того, он мог угадать в нем ту тонкую чувствительность в музыке, которая и стала истинной причиной проблемы. Он снова посмотрел на парня, изыскивая пути выхода из сложившейся ситуации.

- Милорд! Милорд! – к нему спешил Джерард. – Получен сигнал с пакетбота, милорд. Вы можете увидеть его вымпел с главной мачты наблюдательной станции!

Пакетбот? На его борту должна быть Барбара. Прошло три года с тех пор, как они виделись в последний раз, и три недели, как он ждал ее появления с минуты на минуту.

- Прикажите подать мой катер. Я уже иду, - сказал он.

Волна возбуждения смыла прочь тот интерес, который он проявлял к делу Хаднатта. Он уже готов был броситься следом за Джерардом, но заколебался. Что он мог сказать в течение пары секунд человеку, ожидающему суда, где речь пойдет о его жизни и смерти? Что мог сказать он, когда его самого буквально распирает от счастья, человеку, посаженному в клетку, словно зверю, словно быку, беспомощно ожидающему прихода мясника?

- Прощайте, Хаднатт, - это все, что он смог произнести, оставив его, молча стоящего, там. Спеша за Джерардом, он слышал шум запираемого замка.

Восемь весел взрезали голубую воду, но никакая скорость, которую они в состоянии были придать пляшущему на волне катеру, не могла удовлетворить его. Это был бриг, паруса его приготовлены были перехватить первые, неуверенные порывы морского бриза. На его борту виднелась белая точка, белый силуэт – Барбара, махавшая платком. Катер подлетел к борту, Хорнблауэр вскарабкался наверх по грот-русленям, и вот Барбара в его объятиях. Ее губы напротив его губ, потом серые глаза, с улыбкой глядящие на него, потом снова губы. А послеобеденное солнце лило свой свет на них обоих. Затем они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, так что Барбара могла поднять руки, чтобы поправить его шейный платок, чтобы он висел ровно. Теперь он окончательно убедился, что они по-настоящему вместе, так как всегда первым жестом Барбары было поправить его шейный платок.

- Ты прекрасно выглядишь, дорогой, - сказала она.

- То же я могу сказать и о тебе!

За месяц, проведенный в море, щеки ее покрылись золотистым загаром. Барбара никогда не стремилась заполучить ту модную бледность цвета сметаны, которая отличает светскую леди от молочницы или пастушки. От переполнявшего их счастья они рассмеялись, прежде чем снова поцеловаться и, наконец, разомкнуть объятия.

- Дорогой, это капитан Найвит, который так любезно приглядывал за мной в течение путешествия.

- Добро пожаловать на борт, милорд. – Найвит был маленького роста, коренастый и седой. – Я опасаюсь, однако, что вы не останетесь с нами сегодня надолго.

- Мы оба будем вашими пассажирами во время обратного плавания, - сказала Барбара.

- Если придет мое освобождение, - добавил Хорнблауэр, обращаясь к Барбаре, - «Тритон» еще не прибыл.

- Пройдет добрых две недели, прежде чем мы будем готовы отплыть, милорд, - заявил Найвит. – Верю, что получим возможность насладиться обществом вашим и Ее светлости.

- Очень надеюсь на это, - сказал Хорнблауэр. – Тем, временем, нам приходится вас оставить. Надеюсь, вы отобедаете в Адмиралти-Хауз как только у вас появится время. Можно попросить вас спуститься в катер, моя дорогая?

- Разумеется, - ответила Барбара.

- Джерард, вы останетесь на борту и позаботитесь о багаже Ее светлости.

- Слушаюсь, милорд.

- У меня не было даже времени спросить как ваши дела, мистер Джерард, - произнесла Барбара, пока Хорнблауэр провожал ее к грот-русленям.

Юбки Барбары были без обручей: она достаточно хорошо знала жизнь на море, чтобы связываться с ними. Хорнблауэр опустился на кормовую банку катера. Рык старшины, сидевшего за румпелем, заставил матросов в шлюпке отвернуть глаза в сторону моря, так, чтобы он не видели того, что им не положено было видеть, пока Найвит и Джерард помогли Барбаре соскользнуть на руки Хорнблауэру, которого накрыло облаком нижних юбок.

- Отваливай!

Катер заскользил по голубой воде прочь от борта корабля по направлению к адмиральскому пирсу. Хорнблауэр и Барбара, рука в руке, сидели на кормовой банке.

- Великолепно, дорогой, - заявила Барбара, оглядываясь вокруг, когда они вышли на берег, - жизнь главнокомандующего протекает в приятном месте.

«Довольно милом, - подумал Хорнблауэр, - если не брать в расчет желтую лихорадку, пиратов, международные кризисы и взрывной темперамент морских пехотинцев, ожидающих суда, но сейчас не время говорить о таких вещах». Эванс приковылял на пирс на своей деревянной ноге, чтобы поприветствовать их, и Хорнблауэр заметил, что тот с первой же секунды знакомства оказался покорен Барбарой.

- Вы должны показать мне сад, как только у меня будет время, - сказала Барбара.

- Да, Ваша Светлость, разумеется, Ваша Светлость.

Они не спеша шли по направлению к дому. Там ему предстояла деликатная задача - ознакомить Барбару с обстановкой и представить ей штаб. Так как устройство адмиральского особняка производилось в соответствии с предписаниями Адмиралтейства, то переставить какую-нибудь мебель или изменить положение какого-нибудь из морских чинов, служащих там, было вещью, совершенной недопустимой для Барбары. Она являлась здесь лишь гостем, которого терпят, и притом едва-едва. У нее могло возгореться желание поменять что-нибудь из мебели или реорганизовать штат прислуги, но в таком случае ее ждала досадная неудача.