Согласно Военному уставу мятеж означал смерть, неподчинение приказам – «смерь или некое более легкое наказание…»

- Как это произошло?

- Хорошо, милорд, это было так. Мы разучивали новый марш, прибывший с последним пакетботом. Он называется «Донделло», милорд. Как раз для корнета и ударных. Он был исполнен не так, и я заставил Хаднатта играть снова. Я мог слышать все, что он делает, милорд. В этом марше много си-бемолей, а он играл просто «си», а не си-бемоль. Я спросил, почему он так поступает, а он ответил, что так звучит слишком слащаво. Вот что он сказал, милорд. А ведь так написано в нотах. «Dolce, - там сказано, - а dolce значит сладко, милорд.

- Я знаю, - солгал Хорнблауэр.

- Так вот я и говорю: «Сыграй снова и с си-бемолями. А он говорит: «Я не могу!». Я ему: «Это значит, что ты не хочешь?». А потом я говорю: «Я даю тебе еще один шанс», - хотя по закону я не имел права, милорд. Еще я добавил: «Это приказ, помни об этом». И я задал им ритм, они начали играть, и снова «си» были обычными. Ну я и говорю: «Ты слышал приказ?» А он отвечает: «Да». Так что я ничего не мог поделать, милорд. Я вызвал караул и его отправили на гауптвахту. А потом я выдвинул обвинение, милорд.

- Это случилось в присутствии всего оркестра?

- Да, милорд. Всего оркестра, всех шестнадцати человек.

Сознательное неподчинение приказу при шестнадцати свидетелях. Было ли их шестнадцать или шесть, серьезно дело не меняло: суть была в том, что все подчиненные Хорнблауэра теперь знали, что произошло нарушение дисциплины, злонамеренное неисполнение команды. Этот человек должен умереть, или превращен благодаря порке в едва живую развалину, дабы другим было неповадно нарушать приказы. Хорнблауэр знал, что крепко держит в руках бразды правления, но также понимал, какие разрушительные силы таятся за видимым спокойствием. И тем не менее, если бы приказ, который был не выполнен, касался бы чего-то иного, скажем, отказа лезть на рей, какой бы отчаянной не была ситуация, Хорнблауэр не стал бы принимать этого во внимание, несмотря на свое отвращение к физической жестокости. Приказы такого рода должны исполняться беспрекословно. «Творческая натура», - как заявил Спендлов. Хорнблауэр не имел представления о различии между просто «си» и си-бемоль, однако смутно понимал, что для кого-то это может быть важно. Человек может поддаться искушению и отказаться делать то, что ему не позволяет его понимание искусства.

- Он, я полагаю, был трезв? – внезапно задал вопрос Хорнблауэр.

- Так же, как вы или я, милорд.

- Какова вероятность того, что в нотах может произойти опечатка? – спросил адмирал: ему приходилось продираться сквозь дебри материй, в которых он ничего не смыслил.

- Такое случается, милорд. Однако это мне судить, произошла опечатка или нет. Хотя он и разбирается в музыке, я не знаю, умеет ли он читать ноты, милорд, а если и умеет, то не думаю, что он понимает по-етальянски. Но там было сказано «dolce», в официальных нотах, милорд.

На взгляд Кобба это отягощало преступление, если его можно было еще отяготить. Хаднатт не только не подчинился его приказу, он с неуважением отнесся к письменной инструкции, присланной из Лондона кем-то, кто ответственен за рассылку нот оркестрам морской пехоты. Кобб был в первую очередь солдатом, и во вторую – музыкантом; возможно, Хаднатт является прежде всего музыкантом, и лишь затем – солдатом. Однако, - оборвал себя Хорнблауэр, - это делает его наказание лишь более необходимым. Солдат должен быть солдатом, и в первую, и во вторую очередь, всегда. Если солдат начнет выбирать, когда ему быть солдатом, а когда нет – полк королевской морской пехоты перестанет представлять собой боеспособную единицу – а его долг заключается в том, чтобы он оставался ей.

Хорнблауэр пристально посмотрел на Кобба. Этот человек говорил правду, по крайней мере, насколько это соотносится с его представлением о правде. Он не подтасовывал факты злонамеренно, исходя из личного предубеждения или старой вражды. Если его действия и рассказ о них были внушены завистью или врожденной жестокостью, то это произошло без его ведома. Трибунал будет убежден достоверностью его показаний как свидетеля. И под строгим взглядом Хорнблауэра он оставался невозмутимым.

- Благодарю вас, мистер Кобб, - сказал, наконец, Хорнблауэр. – Рад, что вы так ясно изложили все факты. Это пока все на сегодня.

- Спасибо, милорд, - ответил Кобб, и буквально выпрыгнул из кресла, демонстрируя при этом удивительную смесь подвижности с военной выправкой. Его каблуки щелкнули в тот самый момент, когда рука взметнулась к козырьку, он повернулся и вышел из комнаты, звонко печатая шаг, так размеренно, словно он сам задавал себе ритм с помощью своего метронома.

Когда Джерард и Спендлов вернулись в комнату, они увидели, что взгляд Хорнблауэра устремлен в никуда. Впрочем, Хорнблауэр немедленно очнулся. Ни за что нельзя допустить, чтобы его подчиненные подумали, что в решении дела, имеющего лишь административную подоплеку, им могут двигать человеческие чувства.

- Будьте любезны, мистер Спендлов, набросайте ответ сэру Томасу за моей подписью. В нем должно содержаться согласие, но добавьте, что сейчас нет возможности действовать немедленно, так как из-за отсутствия в данный момент стольких кораблей я не могу собрать достаточное количество капитанов.

За исключением крайних случаев, трибунал, решением которого могла быть вынесена смертная казнь, мог быть собран, если имелось не менее семи капитанов и коммандеров, которые могли исполнять обязанности судей. Это давало ему время, чтобы решить, какие меры должен он предпринять.

- Полагаю, этот человек содержится в тюрьме на верфи, - продолжил Хорнблауэр. – Напомните мне заглянуть к нему, когда мы будем на верфи сегодня.

- Есть, милорд, - ответил Джерард, стараясь не выдать изумления от того, что адмирал планирует потратить время на посещение мятежного морского пехотинца.

Впрочем, для Хорнблауэра это не был большой крюк. Когда подошло время, он неспеша прошествовал через прекрасный сад при Адмиралти-Хаузе, и Эванс, отставной матрос, ставший главным садовником, стремительно метнулся открывать калитку в пятнадцатифутовом палисаде, защищавшем верфи от воров на протяжении участка, отделявшего адмиральский сад от доков. Эванс снял шляпу и встал, пританцовывая, у ворот, его косица колыхалась в такт его движения, а лицо расплылось в сияющей улыбке.

- Спасибо, Эванс, - произнес Хорнблауэр, проходя мимо него.

Здание тюрьмы уединенно стояло на окраине доков. Это было маленькое, кубической формы строение из стволов красного дерева, положенных своеобразным способом, по диагонали, вероятно, нет, скорее всего – не в один ряд. Крыша, толщиной более ярда, была сделана из пальмовых листьев, что на худой конец помогало сохранить прохладу под палящим солнцем. Джерард побежал вперед (Хорнблауэр усмехнулся при мысли о том, какое обильное потоотделение должно вызвать подобное упражнение), чтобы разыскать дежурного офицера и раздобыть ключ от тюрьмы. Хорнблауэру пришлось некоторое время ждать, пока висячий замок не был отперт и он не смог заглянуть в темноту внутри. Услышав звук отпираемого замка, Хаднатт вскочил на ноги, и когда он вышел на свет, то обнаружилось, что он чрезвычайно юн: однодневная щетина была едва заметна на его щеках. За исключением набедренной повязки он был совершенно голым, и караульный офицер закряхтел от негодования.

- Одень что-нибудь и приведи себя в божеский вид, - рыкнул он, но Хорнблауэр оборвал его.

- Это не важно. У меня очень мало времени. Я хочу, чтобы этот человек рассказал мне, почему он попал под арест. Всех остальных я прошу отойти на расстояние слышимости.

Хаднатта этот внезапный визит застал врасплох. Впрочем, он, видимо, вообще был застенчивым субъектом. Он стоял, моргая своими огромными голубыми глазами от яркого солнечного света, и неуклюже перетаптывался в смущении.

- Что случилось? Расскажите мне, - сказал Хорнблауэр.