— Примерьте пару, — предложил Чаки, фамильярно бросив их Катинке.

— Вы просто ужасны! — воскликнула она, но, не в силах противостоять искушению, продела босые ноги в изящные туфельки и прошлась в них по пыльному полу чердака.

— Возьмите их себе, — сказал Чаки. — Никто этого не заметит.

Тинка быстро сняла туфли и положила их в ящик.

— Вы самая аморальная личность, какую я когда-либо встречала. Я вовсе не собираюсь их брать.

— Взяли бы, не будь они вам великоваты, — усмехнулся Чаки.

— Вы для этого притащили меня сюда?

Но он уже открывал следующие сундуки, вытаскивая хорошенькие вещицы и кладя их на место.

— Так печально думать, — промолвила Тинка, стоя в этой пещере Аладдина, — что бедняжка больше никогда ими не воспользуется.

— Ей может стать лучше.

— Она уже не захочет их надевать. — Катинка вертела на пальце шляпку, но представив себе это очаровательное изделие на изуродованной голове, ощутила тошноту и отбросила ее. — Это ужасно! Ради бога, давайте уйдем отсюда?

— Почему он не избавится от этих вещей? — спросил Чаки.

— Как он может так поступить? Это означало бы., конец всему. А кроме того, они принадлежат не ему, а Анджеле. — Забыв о рискованной ситуации, Тинка уставилась на переполненные сундуки. — Да и вообще, что можно сделать с таким ворохом чужой одежды? Раздать друзьям? Но тогда будешь постоянно видеть старые вечерние платья жены на чужих женщинах. А продать их тоже нельзя — это выглядело бы проявлением жадности. Что касается благотворительности, то не могу себе представить, чтобы леди в стесненных обстоятельствах или неимущие служанки стали бы щеголять в столь роскошных нарядах. От них просто невозможно избавиться, и это самое ужас... — она оборвала фразу на полуслове, так как Чаки внезапно выключил фонарик.

— Вы что-нибудь слышите?

Тинка прислушалась, затаив дыхание.

— Нет, ничего.

— Этого я и боялся.

— Но в чем дело?

— Тише! — прошептал Чаки.

На чердаке все еще царили сумрак и безмолвие. Только муха жалобно жужжала на стекле, сквозь которое, как бледный призрак, проникал свет луны. Тинка застыла с колотящимся сердцем. «Лучше бы я никогда не приезжала сюда, — думала она. — Как бы я хотела оказаться в Лондоне в своей кровати и чтобы эти кошмарные приключения никогда со мной не происходили!» Плечо мистера Чаки казалось в темноте надежной твердыней. Он нащупал руку Тинки, поднес ее ко рту и поцеловал напряженные пальцы.

Катинка свободной рукой дала ему пощечину.

Чаки тут же отпустил ее руку. Она слышала, как он потирает ладонью щетину, отросшую за ночь на щеке.

— Прошу прощения, — сказал он, — но ради бога, не шумите!

Это умерило ярость Тинки, но она больше не собиралась терпеть подобных выходок.

— Включите фонарик!

— Ш-ш! Одну минуту! Я не зря его выключил.

— Включите его немедленно, или я подниму крик на весь дом!

— Обещаю включить, когда вы ответите, слышите ли вы храп Дея Трабла?

Тинка прислушалась.

— Да. А вы разве не слышите?

— Он снова захрапел, — с облегчением сказал Чаки. — Но на какое-то время храп прервался — я готов поклясться. — Он зажег фонарик.

— Как же ваши трое детей?

— Вообще-то их только двое, — признался Чаки. — А третий на подходе.

— Вам должно быть стыдно своего поведения! Пошли отсюда!

— Но вы еще не видели...

— И не желаю видеть, — прервала она. — Я сыта по горло вами, этим ужасным чердаком, сундуками и их содержимым. Поэтому я ухожу.

Но фонарик был у Чаки. Он пошел с ним в дальний угол и начал рыться в деревянном ящике с картинами и бумагами.

— Вот! Свидетельство о браке Анджелы Эрли и Чарлза Лайона, ратуша Мэрилебона^{32}, приблизительно годовой давности.

— Значит, его настоящее имя Чарлз Лайон?

— А вы не знали? Конечно, Карлайон сообщил об этом инспектору Чаки! Он сократил имя, когда перебрался сюда — защитная окраска, чтобы держать репортеров подальше. Ха-ха!

— В свидетельстве указан его возраст?

— Вашему возлюбленному около тридцати трех лет, — сухо ответил Чаки. — Он описывает себя как живущего на «независимые средства». А свою жену как «художницу». Ну и ну!

— Художница? Это объясняет, почему они так привязаны к маленькому Сислею.

— К маленькому чему?

— К картине, невежда, — к зимнему пейзажу. Неужели вы не учились в школе?

— В школе-интернате.

— По вас даже этого не скажешь — даром что в других отношениях вы выглядите истинным джентльменом. А теперь давайте убираться отсюда.

Но он снова схватил ее за руку.

— Но мы еще не нашли то, что я искал... Очевидно, это в сундуке с документами... Да, вот он — все еще не заперт. Карлайон забыл его запереть, когда положил на место снимок...

Пачки бумаг, писем, фотографий...

— Вот, дорогая моя, свадьба вашего разлюбезного Карлайона!

Катинка уже давно мысленно представила себе, как выглядело лицо Анджелы до трагедии. Но теперь перед ней была реальная Анджела, на которой женился Карлайон — прежний образ померк, и новый занял его место. Анджела была немного старше, чем она предполагала, и гораздо крупнее и выше жалкого существа, которое, съежившись, всхлипывало в маленьком холле. Но она была необычайно хорошенькой даже в старомодной одежде и буквально светилась счастьем...

Кто-то поднимался по лестнице.

Чаки погасил фонарик, и они снова очутились в темноте. Но теперь ни его плечо, ни рука не касались Тинки, придавая ей ощущение безопасности. Ступеньки поскрипывали под тяжелыми шагами. Они спрятались в тени, но утренний свет уже заполнил почти все помещение.

Дверь медленно открылась. Луч фонаря скользнул по чердаку. Мистер Чаки быстро обнял Катинку и прижался губами к ее губам.

В дверях стоял Дей Трабл с револьвером в руке.

— Ну-ка выходите! — сказал он.

Мистер Чаки опустил руки и стоял рядом с Катинкой с глупым видом. Взбешенная Тинка рванулась вперед, но рука Чаки удержала ее.

— Как же вы нас напугали, Дей! — заговорил он.

Дей Трабл обвел рукой с револьвером маленькое помещение.

— Что вы здесь делаете?

Мистер Чаки царапнул пыльный пол носком шлепанца.

— Попробуйте догадаться.

Очевидно, в безумии мистера Чаки был определенный метод. Дей опустил револьвер и осветил их лучом фонаря, как актеров на сцене.

— Но вы же на работе! — сказал он наконец. — И почему здесь?

— Мы боялись, что в одной из спален нас застукают, — промямлил Чаки.

— Вы выглядите куда хуже, когда вас застукали на чердаке. Как вы вошли? Сюда никого не пускают!

— Дверь была не заперта, мы слышали, что мистер Карлайон ушел прогуляться на гору и подумали... — Он оборвал фразу, чертя носком туфли узоры в пыли, как ребенок, пойманный за кражей варенья. — Будьте хорошим парнем, Дей, не поднимайте шум. Как вы сказали, я на работе, так что это выглядит чертовски неловко, а никакого вреда мы не причинили.

Дей спрятал револьвер в карман халата и прислонился к сундуку, выставив вперед короткие ноги.

— Никакого вреда! Даже я никогда не осмеливался совать нос на чердак, а я служу у мистера Карлайона уже год или даже больше.

— Только год? — воскликнула Катинка. Первоначальное описание Карлайона, как выздоравливающего после болезни и окруженного заботой преданных слуг, создало у нее впечатление, что у Дея куда более длительный стаж.

— С тех пор, как он женился.

— Господи, а я думала, что вы с ним уже давным-давно!

— Нет, только с медового месяца. Слуга мистера Карлайона чем-то проштрафился, он его уволил и телеграфировал в агентство с просьбой прислать кого-нибудь еще на Ривьеру, где они тогда были.

— Но вы привезли их в этот дом?

— Да. — Дей машинально сел на сундук, готовясь к долгому разговору. — Это моя долина. Я покинул ее двадцать лет назад, и половина женщин в Пентр-Трист последовала за мной, но я раскаялся и понес наказание... — Он самодовольно усмехнулся. — Фактически два наказания! А когда мистеру Карлайону потребовалось место, куда можно было доставить бедняжку из больницы, я сказал ему: «Предоставьте это мне». Когда умер старый доктор Уильямс, его вдова построила этот дом. Она собиралась переехать в Суонси и жить в роскоши, но не смогла оставить горы. — Дей с гордостью огляделся вокруг, и на его лице отразились мысли о доме с шоколадным холлом, деревянной вешалкой, уродливым бордюром вокруг маленького крыльца. То, что радовало старую миссис Уильямс, очевидно, было приятно и ему.