Он вздохнул, его глаза потемнели.

– После этого всё изменилось. Моя мама врач, она начала работать ещё больше. А я стал заботиться о сестре. Ей тогда было восемь. Она долго не могла понять, что папа ушёл навсегда. Сначала думала, что он в командировке. Каждый день спрашивала о нём. А я… я не знал, как объяснить, что он больше не вернётся.

Данила ненадолго замолчал, но затем продолжил:

– Я всегда был… обычным. В школе, в университете. Учился нормально, но не отлично. Никогда не был лидером. Просто существовал. Отец часто говорил мне: «Ты должен быть сильным, Даня. Ты мужчина». Но я никогда не чувствовал себя таким.

Его голос стал тише.

– Когда отец ушёл, я понял, что теперь всё на мне. Сначала это казалось невозможным. Аня часто плакала по ночам, мама приходила домой усталой, но улыбалась, чтобы поддержать нас. Я пытался быть полезным – готовил, убирал, помогал с уроками. Но всё это казалось таким незначительным.

Мила внимательно слушала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась лёгкая тень сочувствия.

– Когда я поступил в университет, мама была так горда, – продолжил Данила. – Она сказала: «Ты сделал это, Даня. Ты на правильном пути». Но я никогда так не думал.

Его голос затих. Он снова уставился в потолок, словно тяжесть воспоминаний лишила его сил.

Мила не торопила его. Она смотрела на него, и в её взгляде впервые не было ни насмешки, ни презрения. Только понимание.

– Для меня университет был просто продолжением пустоты, – тихо сказал Данила, не отрывая взгляда от потолка. – Учёба, лекции, сессии – всё сливалось в одно. Я не знал, чего хочу. Просто плыл по течению.

Он замолчал, но через мгновение продолжил ещё тише:

– Знаешь, что самое странное? Когда всё это началось, я подумал, что это моя вина. Будто я сделал что—то не так, что привело к этому. Черви, вторжение – всё произошло так внезапно, так… необъяснимо. И тогда я понял, как мало ценил то, что у меня было. Обычную жизнь. Семью. Даже те моменты, когда отец был с нами.

Он повернулся к девушке. Их глаза встретились, и она заметила в его взгляде смесь боли и признания.

– Я просто человек, который никогда не понимал, что для него важно. И только теперь, когда всё разрушено, я начинаю видеть, что я потерял.

Мила долго молчала, её взгляд был сосредоточен на нём. Наконец, она тихо произнесла:

– Ты не всё потерял. Ты всё ещё здесь. Ты можешь что—то изменить.

Данила едва заметно улыбнулся, но ничего не ответил. Его взгляд снова устремился к потолку.

Мила продолжала наблюдать за ним. Её выражение лица стало мягче, но в нём читалась печаль. Она осторожно протянула руку и слегка коснулась его ладони. Её прикосновение было лёгким, почти неощутимым, но тёплым.

– Ты найдёшь свой путь, Данила, – сказала она. – Ты сильнее, чем думаешь.

Он повернулся к ней. В его глазах мелькнул отблеск благодарности. Он кивнул, но снова промолчал. На этот раз тишина между ними не была напряжённой. Она казалась утешительной, словно эта короткая передышка могла залечить их внутренние раны.

– Я даже не могу поверить, что мы вот так сидим здесь и разговариваем, – вдруг сказал Данила, нарушая тишину. – Ты всегда казалась мне такой надменной и недосягаемой.

Мила улыбнулась, и её взгляд смягчился.

– А ты всегда казался тихим и напуганным, – спокойно ответила она.

Данила приподнял бровь, улыбнувшись.

– Я мало знаю о тебе. Теперь твоя очередь рассказывать.

Мила замолчала, уставившись в потолок. В её глазах появилась задумчивость, смешанная с чем—то неуловимым. Чем—то, что Данила не мог сразу понять. Наконец, она глубоко вздохнула и заговорила:

– Знаешь, Даня, когда смотришь на человека, видишь только то, что он хочет показать. А то, что внутри, остаётся скрытым. Я всегда пыталась быть сильной. Нет, не так. Я всегда пыталась казаться сильной.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него. Её голос стал ровным, почти отстранённым.

– Я выросла в семье, где не было места для слабости. Мама – успешный юрист, всегда строгая, всегда собранная. Отец – военный, который почти всё время пропадал на службе. Я едва его видела – разве что на праздники или несколько дней между командировками. У меня был старший брат, Артём. Он… он был идеальным для них. Всегда первый, всегда лучший. А я всегда была в его тени.

Мила грустно улыбнулась, её голос слегка дрогнул.

– Когда я была маленькой, это не казалось важным. Но чем старше я становилась, тем сильнее это меня угнетало. Мама постоянно сравнивала меня с ним. «Посмотри, как старается Артём. А ты?» или «Почему ты не можешь быть такой же собранной, как он?» Эти слова… они будто укоренились во мне. Я начала видеть себя неудачницей. Лишней.

Данила затаил дыхание, не ожидая услышать подобное от неё – от человека, который всегда казался ему уверенным и неприступным.

– Когда Артём умер… – её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Всё стало ещё хуже. Он погиб в аварии, когда я была в десятом классе. Помню, как мама смотрела на меня, словно говоря: «Теперь твоя очередь быть идеальной». А я… я не смогла.

Она откинулась назад, прислонившись к стене. Её взгляд стал пустым, словно она явственно видела тот момент из прошлого.

– Я не была умнее всех, не была сильнее, не была лучше. Но я поняла, что могу хотя бы притворяться. Если ты выглядишь уверенной, люди боятся тронуть тебя. Если ты нападаешь первой, они не успевают заметить, какая ты на самом деле слабая.

Она повернулась к Даниле. Её глаза были напряжёнными, но в них читалось что—то похожее на мольбу.

– Вот почему я была такой с тобой. Ты всегда казался мне… слабым. Тихим. Таким, какой я боялась быть сама. Я видела в тебе то, что ненавидела в себе. И я… я ненавидела тебя за это.

Она замолчала, задышала неровно на некоторое время, но вскоре снова овладела собой и продолжила:

– Я думала, если я буду нападать на тебя, смотреть на тебя свысока, то смогу забыть свои собственные страхи. Это помогало. На время.

Данила не сразу ответил. Он видел, как её лицо снова напряглось, словно она пыталась вернуть свою привычную маску.

– А сейчас? – мягко спросил он.

Мила задумалась, и её взгляд начал блуждать.

– А сейчас я вижу, что ошибалась. Ты оказался сильнее, чем я думала. И, знаешь, это пугает. Потому что теперь я вижу, что моя уверенность всегда была фальшивой. А ты… настоящий.

Она подняла глаза на него, и впервые в них не было ни высокомерия, ни презрения. Только уязвимость и слабый отблеск зарождавшегося уважения.

– Вот всё, что я могу сказать, – закончила она, отворачиваясь. – Теперь ты знаешь. Я не та, кем ты меня считал. Я просто… боюсь, как и ты. Как все.

Данила протянул руку и мягко коснулся её щеки. Интимность этого момента повисла в воздухе, их дыхание смешивалось в тесном пространстве подвала.

– Мы не так уж и различаемся, ты и я, – сказал он низким и хриплым голосом.

Тишина растянулась до бесконечности, нарушаемая лишь отдалённым гулом холодильника.

Мила слегка повернула голову, её глаза как будто впервые встретились с его взглядом. В них загорелся отблеск, сырой и первобытный голод, который пронзил Данилу, словно током. Он никогда не видел её такой – уязвимой и открытой. Это было опьяняюще.

– Данила, – прошептала она, и в этот момент её голос звучал как зов, наполненный желанием.

Он наклонился, и их губы мягко соприкоснулись. Сначала это был нежный, неуверенный поцелуй, скорее вопрос, чем требование. Мила ответила, её губы раскрылись, позволяя ему углубить поцелуй. её руки легли ему на грудь, упираясь пальцами, словно она пыталась запомнить каждый изгиб и линию его тела.

Она притянулась к нему еще теснее, её груди прижались к нему. Соски затвердели, уперлись в преступно тугой и совершенно не нужный теперь лифчик. Руки Данилы блуждали по её телу, а его прикосновения были изучающими и голодными. Когда он обхватил её грудь, ощущая её тяжесть в своей ладони, Мила ахнула. С её губ сорвался тихий стон, когда она выгнулась навстречу его прикосновению.