Пыль Вдоль серого горбатого забора Палитра акварельная колдует, А может, это муза – Терпсихора — В платьице коротеньком танцует. Узенький проулок солнышко целует, А она, босая, в одуванчиках стоит. Девочка сегодня с Августом флиртует, Потому что тот стихами говорит. Наверно, это миг, а может это вечность, Возможно, это сказка, а возможно – быль. Любовь, она лишь только бесконечность, Которая запреты превращает в пыль. Дрожит, как лист осиновый, парнишка, Но он уже в дороге, с которой не свернёшь. Там будет всё: усталость и одышка, А может, даже кровью истечёшь. Тут тебе и Август не соперник, Ты в него поверил и простил. Ведь только тот предатель и изменник, Кто трусостью любовь свою убил. Чудо
Ко мне случайно чудо забрело, Бледный вид, невзрачная осанка. Оно немного посидело и ушло, Испарилось, словно скатерть-самобранка. За окном была зима, а мне хотелось лета, Но, похоже, это было чудо из чудес, Когда на подоконнике на ветке сухоцвета Голубой цветочек из небытия воскрес. И я вовремя с долгами рассчитался, И комплиментов всем наговорил. Всё, я больше не грубил и не ругался И каждого прохожего любил. И пробую писать стихотворение, Где прольются слёзы, и грозы налетят, Но рядом будет правда и спасение, Как восполнение пробелов и утрат. Не расцветёт весна, когда её забыли, И чудо не придёт, коли его не ждать. Мы, может, много в жизни нагрешили, Но придёт прощенье, если его звать. Я явно своё чудо фантазирую, Оно, может и случайно, но зашло. И я свою судьбу отбалансирую, Чтобы чудо снова снизошло. Старая скамейка Старая-престарая скамейка В парке мается уже почти полвека. Она – как неразменная копейка Для бегущего от жизни человека. Тут в приюте никому не отказали, Даже тем, кто губы искусали в кровь. И не тем, кто страхами и местью прозревали, И не тем, кто врали про любовь. На ней спали и поэты, и бродяги, Себя пытались убивать и хулили власть. Тут были сумасшедшие, и были доходяги, И любая логика превращалась в страсть. Теперь нельзя свою игру переиграть, Если уже умер или смерти ждал. Их отсюда забирали отпевать, Но за приют никто спасибо не сказал. Нынешняя осень – рыжая и злая, А фальшивит, как расстроенный рояль. И, может, это многоточие или запятая, Но, оказалось, приходила Вселенская печаль. Танцплощадка От танцплощадки в горсаду – мутный силуэт, Она была раздавленная бременем. На ней звучали композитор и поэт, Но тоже были съеденные временем. Тут танцы начинались в сентябре, И пока что струны пальцы зажимали, А последний мотылёк бился в фонаре; Музыканты пели и играли. Для отчаянных, влюблённых и счастливцев Всегда играли что-то побойчей, А для скромных, грустных и ревнивцев Звучало то, что звали «Yesterday». А мы своих подружек обнимали И слушали, дыхание затая, Как медленно засовы открывали На двери «Отеля Калифорния». На крохотном помосте запоёт гитара, И воскреснут композитор и поэт, Когда объявит медная фанфара, Что весь репертуар ещё не спет. Тонкий свитерок Подбивает к берегу тоненький ледок, Чайки скачут по прибрежным валунам, Прохлада забирается под тонкий свитерок — Уже тепла и холода примерно пополам. Прилипшая газета бубнит, как пулемёт, И где-то рядом каркает ворона. Наверное, газета читателя зовёт, А ворона матерится для фасона. Я один на этом берегу Возле ржавого подобия мангала. Уже снег пообещали к четвергу, И яхты разбежались от причала. Мне кажется, недавно лето повенчалось, У него в невестах – трепетная осень, Она в багрянец с золотом одета, И для них на небе расцветает просинь. У меня хандра от одиночества, Меня зовут, а я не слышу голоса. Но, когда не веришь в наветы и пророчества, Не забудь, что есть на свете чудеса. Упрёк Я уснул за письменным столом, И то ли в лунных бликах, то ли в отраженьях, Я опять себя увидел слабаком В своих самых главных объясненьях. Это моя память – цыганка-лихоманка — Мне же мои тайны продаёт, И у меня с ней снова перебранка, И она меня по новой упрекнёт. Что не сумел переступить порог, А что было, никогда не повторится. Мне было дано, а я не смог, И самому с собой не примириться. А упрёк – как беспробудный сон, Он ни в ноту и ни в рифму не ложится, Он и гром, и колокольный звон, А если и умрёт, то возродится. Но я живой, блуждающий в потёмках, И пусть это звучит, как некролог, Я высеку на памяти обломках: «Ты прости меня, что я не смог». |
