Такие, не особенно корректные слона, произносит, мысленно конечно, всегда корректная Марья Ивановна по адресу «чудного контральто», и сердце ее полно тревоги, которую она тщательно скрывает от публики.

Авантажная в своем пунцовом шелковом лифе, плотно облегавшем ее роскошный бюст, с новой брошкой и с полным комплектом колец на руках, благоухающая, приветливая, улыбающаяся, зорко наблюдающая за течением журфикса, подходившая то к той, то к другой гостье, Марья Иванова подсаживается на край дивана к одной даме, незанятой разговором. Она еще раз выражает живейшую радость, что видит милую Екатерину Петровну, причем жмет ее маленькую худенькую руку, и незаметно оглядывает красивое, сшитое по новому фасону платье гостьи, которое она еще не видала на ней.

«Верно из Парижа привезла», — не без зависти думает Марья Ивановна и, прислушиваясь чутким ухом, «не вздрогнет ли звонок» и не приедет ли «эта свинья с деревянным голосом», — говорит задушевным тоном искреннего восхищения:

— Смотрю я на вас: какая вы интересная, Екатерина Петровна!.. Право, без комплиментов… Один восторг!.. Ну, ну, не буду, дорогая… А я на днях к вам… Мне нужно поговорить с вами о многом, о многом… Вы догадываетесь, что по делам нашего попечительства…

Гостья, хоть и не «восторг», но довольно миловидная изящная брюнетка, тотчас же принимает серьезно-озабоченный вид. Тонкие губы ее нервно подергиваются, и она несколько раздраженным и деловитым тоном сообщает, что очень будет рада… Необходимо «сговориться» и многое «вырешить». Пора поднять вопрос об изменении системы.

— А то у нас не серьезная благотворительность, а забава. Так нельзя! — внушительно и авторитетно прибавляет она.

— Вы правы, дорогая… вы правы… Так нельзя… Вы должны принять на себя руководительство. Одна вы! — отвечает Марья Ивановна и в ту же минуту вспоминает, что ей надо заглянуть на кухню, чтоб убедиться, в каком положении находится заливное из рыбы, куплены ли раковые шейки и не успел ли напиться повар… «Что-тогда будет с рябчиками!»

И отлично зная, что Екатерина Петровна, как рьяная благотворительница, раз сев на своего конька, не скоро с него слезет, Марья Ивановна спешит предупредить гостью, уже открывшую было рот, и прибавляет:

— На днях, дорогая, мы подробно обо всем переговорим… Это такое святое дело… А пока простите… Надо распорядиться… Мы ведь свои. Вы позволите?

— Пожалуйста…

Марья Ивановна поднялась с дивана.

Увидав в эту минуту одного господина, пробиравшегося в кабинет, чтобы покурить, Марья Ивановна, внезапно озаренная счастливою мыслью, перехватила его, как ловкий таможенный контрабандиста, и, шепнув ему со своею очаровательной улыбкой, что одна интересная дама желает с ним познакомиться, схватила его за рукав, повела, как бычка на веревочке, к благотворительной даме и сказала:

— Мосье Петров. Давно просил быть вам представленным.

— Очень приятно! — промолвила дама, не чувствуя, впрочем, большой приятности при виде худого верзилы, похожего на задумчивую цаплю, который покорно уселся на кончике дивана, несколько затрудняясь, как поприличнее убрать свои длинные ноги.

Давши таким образом своей приятельнице возможность просветить мосье Петрова на счет разумной благотворительности, до которой ему было такое же дело, как до китайского богдыхана, и приятно поразив самого мосье Петрова, которого избегали даже неинтересные дамы, — до того он донимал их статистическими беседами, не находя более любопытных тем, — Марья Ивановна исчезла на минутку из гостиной с победоносной улыбкой хозяйки, умеющей объединять общество и вполне убежденной, что, благодаря ее таланту, у них по понедельникам «весело» и «непринужденно».

Между тем журфикс тянулся своим обычным порядком.

Принарядившиеся дамы, все более бальзаковских лет, и несколько барышень на возрасте наполняли гостиную пестрым цветником. Было несколько хорошеньких лиц. Благоухало духами и пудрой. Среди обилия дам — всего трое, четверо мужчин из так называемых «молодых людей» (одному, впрочем, не менее сорока), которые обязательно должны сидеть в гостиной и выдавливать из своих голов нечто интересное, не помещенное в сегодняшних газетах, или смешное, не бывшее в «Стрекозе» и «Осколках». Положение во истину каторжное.

Остальные мужчины — все более или менее солидные и женатые — забились в кабинет, большой роскошный кабинет, с мягкими креслами и усыпляющими оттоманками, и, по видимому, были далеки от намерения подняться с своих мест вплоть до ужина.

Несмотря на призывы Марьи Ивановны, обращенные к более легкомысленным мужьям, перейти к дамам, никто однако на это не отваживался и, по всей вероятности, оттого, что в числе дам находились и жены, которых, слава Богу, они и без того часто видят. Впрочем, быть может (и даже наверное) у кого-нибудь, в моменты приливов тоски и головной боли от табачного дыма, и являлась смелая мысль подсесть к одной из чужих, более привлекательных супруг, чтобы выразить ей сочувствие женской самостоятельности, любуясь в то же время миловидной дамой на том близком расстоянии, когда следы пудры на лице и подведенные брови делаются заметнее, — но никто такой мысли не осуществил, геройствуя, так сказать, только в мечтаниях, в виду боязни тех осложнений, которые неминуемо последовали бы при возвращении на извозчике домой и затем дома.

И в гостиной и в кабинете продолжали вести те «журфиксные» диалоги, которые, кроме одуряющей скуки, имеют то удобство, что их можно так же внезапно начинать, как и кончать, не только не вызывая на лице соседа ни малейшего сожаления о том, что вы кончили, а напротив, встречая иногда взгляд, полный живейшей признательности.

Говорили о погоде с разных точек зрения, так как находились люди бывшие о ней диаметрально противоположного мнения, об инфлюэнце, о Дузэ, о новейших административных слухах, вызывавших в кабинете обилие междометий, о старухе, раздавленной конкой, о последней талантливой публичной лекции Терентия Терентьевича (предполагается, что все обязаны знать фамилию Терентия Терентьевича, и потому те, немногие, впрочем, несчастные, которые не знают: кто такой Терентий Терентьевич, не осмеливаются спросить, чтобы не выдать своего невежества); говорили о предостережении, данной одной газете (опять в кабинете все допытываются и никто не допытался: за что именно?), о новой пьесе драматурга, вот уж пятнадцать лет, как подающего большие надежды, и о высоко-художественной игре Марьи Николаевны.

Последняя тема, давшая возможность всем присутствовавшим в гостиной выразить свои восторги, послужила, впрочем, поводом к маленькому инциденту. Нашелся один приезжий из провинции молодой человек, который, — можете себе представить? — осмелился довольно громко спросить: «кто эта Марья Николаевна?» Нечего и говорить, что на варвара все посмотрели так, как можно посмотреть на человека, находящегося в Москве и не знающего Ивана Великого и Царя-колокола.

Говорили затем о концерте Гофмана, о чьем-то юбилее, словом обо всем, о чем каждый из говоривших и слушавших читал сегодня в газетах или уже слышал и не один раз. Но это, разумеется, нисколько не мешало слушать с притворной серьезностью, словно бы необыкновенно интересную новость, и в свою очередь занимать соседа такими же интересными новостями вроде того, что в Индии чума.

Однако, паузы томительного молчания становятся все чаще и продолжительнее и в кабинете и гостиной. Нельзя же, в самом деле, целиком пересказывать друг другу содержание последнего нумера газеты!

«Молодые люди» украдкой взглядывали на часы, рассчитывая время своего избавления от обязанности быть занимательными. Все «занимательное» исчерпано. Нет ни малейшего сомнения в том, что они улизнули бы в кабинет, если б топография местности позволила это сделать, не тревожа дам. Но как вы улизнете, если дама и справа, и слева и впереди!?

Мосье Петров был счастливее. У него свободный путь отступления. Как ни лестно было ему находиться около интересной дамы, желавшей с ним познакомиться, он тем не менее удрал от нее, воспользовавшись тем, что к ней обратилась с каким-то вопросом ее соседка по дивану, — и спрятался в кабинете, полный той же ненависти ко всем благотворительным учреждениям, о которых только что слышал, какую он сам внушал другим к статистике.