Ун перевернул конверт и хмыкнул от неожиданности. Имя отправителя, выведенное твердо, но размашисто, было ему не знакомо.

‑ Господин Кел-шин, ‑ прочитал Ун и уселся поудобнее. Ему следовало бы встревожиться, как встревожилась и Никкана, но беспричинный страх теперь схлынул, и когда он вскрывал конверт, осторожно, по самому краю, руки его подрагивали только от любопытства и нетерпения.

«Приветствую, Ун... не имею чести быть знакомым лично, но многое слышал о вас от нашего общего друга... – Ун нахмурился, оторвавшись на секунду от ровных строк. Какие здесь могли быть общие знакомые, тем более друзья, у него и у высокородного? Точно не норны. Или господин Кел-шин говорил о ком-то из Столицы, из той, прошлой жизни? – Нас, настоящих раанов, в пограничье не то чтобы много, и как по мне, нам полагается держаться друг друга, и тут совершенно неважно, какие именно причины увели нас так далеко от родного дома... Рааны есть рааны... Иногда мы собираемся нашей компанией, чтобы совсем уж не одичать здесь (думаю, вы понимаете, о чем я)... На днях ожидается некое небольшое событие в Талом (точную дату, к сожалению, сейчас написать не могу, но до конца недели все прояснится), и если вы окажетесь тогда свободны, то мы будем рады видеть вас...»

Ун перечитал письмо два раза, не веря собственным глазам. Он всегда знал, что в пограничье должны быть и другие рааны, не из армейских, но даже и подумать не мог, что они знают о нем. А что, собственно, они могут о нем знать? Что он сосланный сын предателя? Что он избил кого-то, кого не следовало избивать? Уж не безумен ли господин Кел-шин? Этому высокородному следовало бы бояться Уна как чумы, как бешеного лесного кота. А самому Уну следовало бы благоразумно держаться в стороне от достойных особ и не привлекать к себе ненужного внимания.

«Тише воды, ниже травы», ‑ шепнул далекий голос господина Ирн-шина. Ун вскинул голову и посмотрел на портрет прадеда. У него было достаточно причин, чтобы избегать высокое общество и не считать себя достойным встречи с другими раанами и даже возвращения в Столицу, в конце концов, ему так до сих пор и не удалось отмыться от личного позора, но что подумают эти самые рааны, если он начнет прятаться от них за дешевыми отговорками? Что он стыдится обвинений? Что они могут быть справедливыми?

‑ Мой отец не предатель, ‑ хрипло шепнул Ун, ‑ и тому недораану я бы сломал шею и во второй раз. Он это заслужил.

Он подошел к столу, не замечая, как сминает письмо в ладони, и сел писать ответ.

Глава XXXIII

Ун взял с алтаря грушу, откусил кусок, с вызовом поглядел на пустое место, куда так и не вернули несчастную богиню, и подошел к Нотте. Тонкие руки девочки, повязанные лентами-оберегами, лежали поверх одеяла, ее предплечья покрывал слой темно-рыжей краски. При каждом вздохе она приоткрывала рот и издавала долгий свистящий звук.

– Привет, Нотта.

Нотта моргнула.

Было ли это случайным движением или попыткой ответить? Глупости. Она и раньше-то ничего не понимала, а теперь ее должен был сжирать бред. «Твое время настало очень давно, – подумал Ун, но отчего-то не решился произнести эти правдивые слова вслух, – ты им всем мешаешь. Они тебя любят и будут вытаскивать с того света до последнего. Но если ты их любишь, то просто уйди».

Пять дней и пять ночей понадобилось, чтобы норны смирились с неизбежным. Смирились, что кашель Нотты будет становиться только хуже. Смирились, что чуда не произойдет. Смирились, что их беспрерывная стража не поможет. Только какой толк от того смирения? Никкана и остальные порой начали оставлять девочку без присмотра, вот и все. Но в глазах норнов свила гнездо горькая безнадега, и едва ли даже время смогло бы прогнать ее.

Вот отец бы придумал, как освободить их от этой ноши. От тоски бы тоже вылечил – устроил трепку и напомнил о норнских клятвах, принесенных Империи. И потом еще отыскал бы врачей, которые просмотрели совершенно неподвижного младенца и не исполнили свою работу...

«Как бы вы хотели, чтобы я поступил?» – спросил про себя Ун, хотя и так знал ответ.

Девочка закашляла, он дернулся, испугавшись этого резкого, сухого звука, пальцы сжалась, груша прыснула соком и мякотью, пара кусков попали прямо на воротник.

– Эй! Ну, что ты устроила? – он оттянул светло-синюю ткань, пытаясь рассмотреть, не осталось ли пятна, – знаешь, сколько пришлось отдать за эту рубашку?

Девочка его не слушала, ее грудь дергалась, бестолковые влажные глаза выпятились, рот часто-часто беззвучно открывался и закрывался, как будто кашель встал поперек горла.

«Если я простою тут еще пару минут, то она задохнется».

Мелкие судороги сошли на нет, новый удар был сильным и выгнул дугой обычно неподвижное тело. Ун не запомнил, как выскочил из общей в столовую, а оттуда – в сад, прошел быстрым шагом по дорожке в сторону дальнего тенистого угла, где согнулась над грядкой со своими горькими травами Никкана.

– Господин Ун? Простите Варрана он сегодня занят и не сможет...

Она говорила, не оборачиваясь, но замолчала на полуслове, словно что-то почувствовав, поднялась, посмотрела на него, потом в сторону открытого окна общей, из которого не доносилось ни звука, и побежала к дому, высоко придерживая юбку. Скоро ее взволнованный приглушенный голос зазвучал из-за штор:

– Все хорошо, моя милая... сейчас выпьем лекарство...

Похоже, девочка проживет еще один день.

Ун покачал головой, чтобы прийти в себя, только теперь чувствуя, что кулак все еще сжимает грушу, выкинул отвратительную липкую кашицу, отряхнул ладони и вспомнил об обрызганном воротнике. «Попрошу Никкану почистить, когда она закончит с Ноттой. Еще есть время...»

Но времени не осталось: не успел Ун дойти до крыльца, как из-за ограды звонко тявкнул клаксон. На обочине, там же, где в один из вечером дрожала колымага странной горбатой старухи, теперь стоял сверкающий «Бег». Бывший друг Уна Ним-шин, нет, господин Ним-шин, был многословен, когда дело доходило до автомобилей, но увидеть он теперь этот темно-синий вытянутый силуэт с невысоким гребнем на крыше, напоминавшим спинной плавник, и изящными фарами, так не нашел бы слов и лишь цокнул языком с восхищением и завистью. Одно только портило впечатление от этого произведения искусства – водитель.

Ун узнал его сразу. Выродок, полусорен, наглая рожа, не заслуживавшая такого сходства с раанами, подлец, помешавший договориться с майором, стоял у открытой дверцы и махал, весело пялясь своими черными глазами.

– Мы за вами! – громко сказал он.

«Если я теперь разобью ему нос, – прикинул Ун, – хватит мне сил на драку?»

Пожалуй, нет. Тело слишком одрябло, за неделю такое не исправишь. Да и стоил ли этот уродец того, чтобы наживать себе новых проблем?

Ун притворился, что не замечает ублюдка, и посмотрел на его пассажира, сидевшего на переднем сидении. Он почему-то представлял господина Кел-шина брюзгой средних лет, который получил видную должность на юге и умирал здесь от тоски, но этот раан был едва ли намного старше его самого, и скучающая полуулыбка на пятнистом лице казалась лишь маской, готовой слететь в любой момент.

Когда Ун подошел, господин Кел-шин подался к открытому окну, но тут же поморщился и отодвинулся назад, почесывая нос.

– Ты, значит, Ун? – спросил он.

– Да.

– Я Кел. Садись, надо отправляться.

Ун забрался на заднее сидение и почувствовал себя нелепо – вымазанный в чертовой груше, пропахший серым деревом посреди совершенно белого салона. Недораан уселся за рулевое колесо, хлопнув дверцей, и начал разгонять автомобиль. Удивительное дело, вел он ровно, не вилял. Хотя можно ли было вести такой автомобиль плохо? «Бег» двигался как будто по собственной, почти звериной воле. Пару минут звучало лишь его приятное, тихое фырканье, потом, не поворачивая головы, также спокойно и негромко заговорил господин Кел-шин:

– Надо было написать тебе раньше, Ун. Но мы обычно не собираемся без повода, а последний месяц выдался совершенно пустым. Да и теперь! Казнь... а, грязь и скука. Но хоть будет о чем поговорить. Чем занимаешься в Хребте, Ун? Судя по рассказу Лина, у тебя тут полно свободного времени.