— Могу я… — Я никогда раньше не просила ни у кого остаться на ночь, и мне это не очень нравится. Это похоже на то, как будто я переворачиваюсь на живот, обнажая перед ним свою слабую плоть. — Просто, когда мотеля больше нет, я не знаю, где..

По лицу Артура пробегает тьма, и на какую-то невыносимую секунду мне кажется, что он снова собирается прогнать меня, но потом он прижимается губами к тому месту, где мои ключицы встречаются с плечом.

Он ведет меня наверх.

Артур всю жизнь готовился к битве, к Зверям, к своему горькому концу, но к этому он не был готов. Он не был готов к тому, что она будет смотреть в его глаза, ощущать себя над ним, плакать, как будто внутри нее прорвали последнюю баррикаду и оставили без защиты. Он не был готов к тому, что она будет лежать в его постели, что белые вершины ее плеч будут выходить за край его одеяла. Он отворачивается, но их образ задерживается на его веках — призрачная пара полумесяцев.

Опал засыпает легко и крепко, как ребенок. Артур думает, что это, скорее всего, признак физического истощения, а не акт доверия, но все равно решает расценивать это именно так. Он упорно бодрствует, прислушиваясь к скрипу петель, скрежету ключа в замке. Бааст составляет ему компанию, сидя в круглом окне и не сводя глаз с земли внизу.

Где-то в черные часы после полуночи Опал напрягается. Руки ее сжимаются в кулаки, а губы превращаются в линию, словно она отчаянно пытается что-то удержать внутри или снаружи. Дрожь зарождается в ее позвоночнике и распространяется по всем конечностям, пока она не прижимается к нему. Артур плотнее прижимается к ней, обхватывая ее живот одной рукой, как будто существует физический холод, который он может сдержать.

Опал задыхается и открывает глаза. Она смотрит на руку Артура с таким выражением, будто никогда не видела ее раньше.

Он ослабляет хватку, чувствуя себя глупо.

— Кошмар?

— Да. — Голос у нее хриплый, как будто она кричала. — Опять река.

Чувство вины обрушивается на него, знакомое как кулак. Он вспоминает голос Опал, когда она рассказывала ему, как найти четвертый ключ, — тусклый и холодный, все, чем она не является, — и ему кажется чудом, что она вообще заговорила с ним снова.

— Мне жаль, — говорит он с трудом. — Я знаю, что сейчас это не имеет значения, это ничего не исправит, но мне жаль.

Опал поворачивается и смотрит на него, ее лицо поражено.

— Это был ты, — говорит она, и Артур задается вопросом, не спит ли она еще наполовину.

— Да. Это был я. Я позволил Зверю забрать твою ма…

— Нет, я имею в виду, что это была ты на берегу реки. — Опал не выглядит полусонной. Ее глаза — ярко-серебристые, полные жуткой ясности. — Это ты держал меня на руках.

Артур не думал, что она может это помнить. К тому времени как он вытащил ее из реки, она была наполовину утоплена и на три четверти замерзла: ее плоть была тошнотворно синей, а на кончиках волос образовалась кристаллическая изморозь. Он тоже замерз, но его голова не была погружена в воду, а пальто было из толстой шерсти, и к тому же он был еще слегка пьян.

Артур отстраняется, пока между ними не остается крошечное пространство на матрасе.

— Я позвонил в 911, но не знал, как долго они будут ехать, а у тебя кожа была больного цвета…

Опал приподнялась на локтях и смотрит на него с необъяснимой неотложностью.

— Ты нашел меня на берегу? Или ты… я все еще… — Ее грудь вздымается и опускается слишком быстро.

Артур не уверен, какого ответа она хочет, поэтому говорит правду. — Я видел только машину. Было еще не так глубоко, и я зашел в нее. Окно было опущено, ремень безопасности отстегнут, но ты не выплыл. Должно быть, вы за что-то зацепились, потому что я потянул, и вы вынырнули.

Та ночь — тошнотворное пятно: Зверь, поднимающийся из тумана, олень и ужас; его собственные ноги, шлепающие по мерзлой земле; визг шин; лицо девушки, синеющее под водой… Но он помнит, как ее запястье лежало в его руке, как что-то поддалось, и она выскользнула на поверхность.

Глаза Опал огромные, быстро наполняются. — Я не застряла. Я держалась… — Слезы не хотят падать, скапливаясь на ее ресницах. — Я всегда думала, что отпускаю, — шепчет она, и тут же слезы льются обидным потоком. Артур не знает, почему она плачет и есть ли в этом его вина, но он неуверенно касается ее плеча, и она зарывается лицом в его грудь.

Он не шевелится, пока она плачет, дыхание его становится медленным и ровным, словно он пытается погладить Бааст и не укусить. Через некоторое время Опал говорит, несколько бессвязно:

— Я прочитала письмо. Мне очень жаль.

Артур не знает, какое письмо она имеет в виду, но говорит:

— Ничего страшного, — на случай, если все же есть шанс быть укушенным.

— То, что от твоей матери. Я украла его. Я пыталась вернуть его на место, но потом Джаспер нашел вторую половину…

Артур уже не шевелится, но чувствует, что застывает. Не может быть, чтобы он оставил половину письма небрежно лежать среди других своих записей, как бы пьян и беспутен он ни был. А это значит, что Дом взял дело в свои метафорические руки.

Артур ненадолго представляет себе, как засовывает жвачку во все розетки или, может быть, разбивает все окна на третьем этаже, но потом вспоминает, что у него нет времени.

Он прочищает горло и издает слабое

— О.

Опал оторвала лицо от его груди.

— Прости меня. Я знаю, что это было неправильно. — Она делает паузу. — Но это было прекрасно. — Она снова делает паузу, как бы вытаскивая следующие слова из какого-то труднодоступного места внутри себя. — Я чертовски ревновала.

— Почему?

Свежие слезы превращают ее глаза в осколки зеркала.

— Потому что… по крайней мере, она попрощалась. По крайней мере, она пыталась поступить с тобой правильно. — Но в ее голосе нет ревности, это просто горе.

Артур спрашивает:

— Какой она была?

Опал выдыхает.

— Чертовщина. Стихийное бедствие в Daisy Dukes¹¹⁹. — Она улыбается, и, Боже, Артуру будет не хватать этого резкого изгиба в уголке ее рта, этого края, который никогда не притупляется. Не знаю. Наверное, она тоже пыталась.

После этого они некоторое время молчат. Артур лежит на спине, и она легко прижимается к его руке, упираясь в выемку грудины. Он чувствует, как она поднимается и опускается, когда он дышит. Он представляет себе их двоих в детстве, разделенных несколькими годами и парой миль. Оба одиноки, оба привязаны к месту, которое их не хотело. Оба согнулись под тяжестью того, что оставили после себя родители: младший брат, дом, битва, которая никогда не закончится.

— Артур… почему ты остался? Она сказала, что ты не должен был.

Ее волосы серебрятся в темноте. Он накручивает локон на палец. — Почему ты не отдал Джаспера государству и не сбежал?

— Может, и сбегу. Сбегу, я имею в виду.

— Нет, не убежишь. — Джаспер был прав. — И я тоже.

И, возможно, именно это делает их по-настоящему и ужасно похожими друг на друга: отказ бежать, безумное желание впиться ногтями в грязь и остаться. Никто из других Грейвли не рисковал, но Опал рискнула.

Она издает рядом с ним негромкий звук, и Артур замечает, что его пальцы сжались в кулак, перебирая ее волосы. Она наклоняет голову к нему, и на этот раз не вздрагивает, когда его губы касаются ее губ.

На этот раз он прижимается к ней, заглядывая в хищные черные глаза. На этот раз она просовывает свои запястья под его ладони и шепчет: не отпускай. Он не отпускает, даже когда она извивается и кричит, даже когда она впивается зубами в его горло. Он чувствует, как она дрожит, как боится собственных аппетитов, и хочет сказать ей многое: что бояться нечего, что он позаботится о ней, что обнимет и никогда, никогда не отпустит. Но он никогда не был хорошим лжецом. Поэтому он не говорит ничего, кроме ее имени, в конце.

На этот раз, когда она засыпает на его руках, это похоже на доверие. На этот раз он следует за ней.