— Я не… так не будет…
— Это похоже на то, как Шарлотта снова кричит на директора. Я знаю, что она хотела как лучше, но следующие несколько недель были сущим адом.
Я чувствую себя как человек, который только что выскочил и крикнул «Сюрприз!» не в тот день и не тому человеку: защищаюсь, смущаюсь, даже немного злюсь.
Я делаю неуверенный вдох.
— Послушай, мы можем поговорить обо всем этом… позже. Сейчас важно то, что ты должен уехать отсюда прямо сейчас. Например, сегодня вечером. Есть кое-что, что я должна была сказать тебе некоторое время назад. — Я делаю небольшой, бодрящий вдох. — Наша мама была дочерью старого Леона Грейвли. Так что… мы с тобой Грейвли. Технически.
Наступившая тишина настолько глубока, что давит на мои барабанные перепонки. Я почти слышу, как работают нейроны Джаспера. Он осторожно говорит:
— Так… они заплатили за это? Ты это хочешь сказать?
— Что? Нет, черт возьми, этим стервятникам на нас наплевать!
— Хорошо, тогда почему…
— Это проклятие. Как бы ты его ни называл. Они охотятся за Грейвли, они всегда охотились…
— Опал? — Джаспер осторожно вдохнул. — Я знаю. Я уже знаю все это.
— Ты… что?
— Я знаю уже некоторое время. Прости, что не сказал тебе, но я не был уверен, что ты готова это услышать.
Джаспер делает паузу, но я не могу придумать, что сказать. Возможно, я вообще больше никогда не придумаю, что сказать.
— Хорошо, — говорит он. — Хорошо. Ну, во-первых, спасибо. Я не знаю, как ты оплатил частную среднюю школу, но это… Я знаю, что вы просто пытались помочь. — Он говорит это искренне — слишком искренне, как родитель, благодарящий своего ребенка за самодельный рождественский подарок. Чувство предчувствия сгущает воздух.
— Во-вторых, мне очень жаль, очень жаль, но… — Он возвращает мне телефон и обхватывает корпус слабыми пальцами — Я не уйду. Он редко звучал так уверенно в чем-либо.
— Если ты думаешь, что будешь работать на этой чертовой электростанции, то тебе нужно думать о другом…
— Потому что этой осенью я поступаю в Университет Лос-Анджелеса. — Джаспер делает паузу, давая слогам время уложиться в голове. — Я получил стипендию и финансовую помощь, а консультант сказал, что есть и кредиты, так что тебе не придется ни о чем беспокоиться.
В первоначальном сценарии этого разговора я почти уверен, что это была моя фраза. Это я показала ему дверь из Идена, вручил ключи от собственного будущего.
— Тебе шестнадцать.
Джаспер улыбается, немного застенчиво, немного гордо.
— Там нет требований к возрасту. Все зависит от результатов тестов, кредитов и прочего. Шарлотта помогла мне с подачей документов и SAT118. — Шарлотта, моя бывшая подруга, которая, как я теперь вижу, является стопроцентной предательницей, — А мама Логана помогла с документами на государственную помощь, и Миссис Гутьеррес подвезла меня сегодня в библиотеку. Я только что встретился со своим консультантом. Я уже записался на занятия.
Энтузиазм в его голосе немного стихает, он становится моложе.
— Я знаю, что должен был сказать тебе, но я хотел, чтобы это был сюрприз. — Он возится с пуговицей на манжете рубашки, вставляя и вынимая ее из отверстия. — Сначала я подал заявление на пару вакансий. Даже не получил ответа. Наверное, я хотел подождать, пока у меня не будет уверенности. И я хотел показать тебе, что могу это сделать. Что тебе больше не нужно заботиться обо мне. — Он снова смотрит на меня, заставляя резко отвернуться и провести рукавом по щекам. От запаха рубашки у меня только сильнее горят глаза.
— Опал, все в порядке. Я не бросаю тебя на произвол судьбы. У меня все распланировано: Я буду специализироваться на бизнесе, найду работу сразу после окончания школы. А потом наступит моя очередь заботиться о тебе. — Его рука неуверенно ложится на мое плечо, как будто он не уверен, что я ее укушу.
А я вроде как хочу. Как он посмел строить планы и красться за моей спиной? Как он посмел рассказать Логану раньше, чем мне? Как он смеет не нуждаться во мне? Вместо этого я говорю:
— Я не знала, что тебе нравится бизнес.
Он слегка смеется, как будто вопрос глупый, как будто я наивная, раз задаю его.
— Думаю, я узнаю.
— Ты любишь фильмы. Кино. Искусство.
Он поднимает плечо.
— И что?
— Значит, твои работы действительно хороши. Ты очень много над ним работал. Почему бы тебе не…
— Я не помню, как выглядела мама. Ты знала об этом? — Он произносит это без малейшего наклона, как человек, аккуратно убирающий ковер из-под ног оппонента. — Когда я пытаюсь представить ее лицо, оно расплывается в голове, и все, что я вижу, — это ты. — Он обращается к лобовому стеклу, взгляд устремлен на янтарные огни закусочной, голос низкий. — Опал, ты властная, всегда думаешь, что все знаешь лучше всех, и у тебя ужасный вкус на мужчин. Но ты думаешь, я не знаю, что я тебе должен?
Я думала, что мои ребра зажили, но, видимо, ошиблась, потому что в груди появилась ужасная боль. Да и сами кости на ощупь какие-то неправильные, меловые и рыхлые, как старая штукатурка.
Я жду, осторожно дыша, пока не смогу сказать:
— Ты ни черта мне не должен, Джаспер. Ты меня слышишь?
— Да, конечно.
Мне вдруг становится жизненно важно, чтобы он понял, чтобы он знал, что между нами нет весов, нет долгов; что я совсем не похожа на нашего двоюродного дедушку, предлагающего родство только на определенных условиях. Что я люблю его, а любовь стирает все бухгалтерские записи.
— Нет, я серьезно. Ты думаешь, я заботилась о тебе, потому что должна была, но это не так. Я могла бы отдать тебя в приемную семью — может быть, ради твоего блага мне стоило это сделать. — Джаспер начинает возражать, но я перебиваю его. — Но я этого не сделала, потому что не хотела. Помнишь, ты спал в моей кровати каждую ночь?
Подростковая боль пересекает его черты, как будто упоминание о его детских привычках причинило ему боль.
— Потому что мне снились кошмары, — бормочет он.
— Нет, дебил, потому мне снились. — Я сглатываю. — Потому что нам снились, я думаю.
Это правда. Каждую ночь это был либо дом, либо река, а иногда и то, и другое: комнаты, полные стремительной воды, лестницы, исчезающие в прогорклой белой пене, черная вода, льющаяся через разбитые окна. Я могла заснуть, только прижавшись к позвоночнику Джаспера, его дыхание свистело над гулом радиатора.
А теперь он сам сжимает грудную клетку, согнувшись так, будто ему больно. Я смягчаю голос.
— Я горжусь тобой. По-настоящему. — Я также злюсь, грущу и упреждаю одиночество, не в силах представить свой мир без него, но ему не нужно это знать. — Тебе обязательно нужно поступить в Университет Лос-Анджелеса. Но, пожалуйста, не специализируйся на бизнесе. Специализируйся на кино, истории искусств или гребаных интерпретационных танцах. Создавай странное искусство с ботаниками с твоих форумов. Напугай меня до усрачки, ладно?
— Ладно. — Он звучит неуверенно.
— Нет, обещай мне. Я хотела сделать тебе подарок, помнишь? — Я машу ему своим телефоном, где на сайте Стоунвуда все еще крутится слайд-шоу: плющ, ползущий по старому кирпичу; девушки с высокими белокурыми хвостами; библиотеки с арочными окнами; Джаспер, стоящий как мрачная фотография «до» преображения «до и после». — Но оказалось, что это был дерьмовый подарок. Так что позволь мне вместо этого подарить тебе это.
— Но…
— Слушай, у меня был очень длинный день, так что просто заткнись и поклянись мизинцем, что не откажешься от своей мечты ради меня, хорошо? — Я показываю мизинец. Джаспер смотрит на него с беспомощной полуулыбкой на лице и вопросом в глазах: Правда? Я киваю. Улыбка расплывается, широкая и молодая. Он выглядит опьяненным собственным пьянящим будущим; он выглядит счастливым.
Он пожимает мой мизинец своим.
Я отпускаю его, пока не разрыдалась, и хватаю бумажник Артура из подстаканника. В нем действительно удручающая сумма денег, купюры такие хрустящие и зеленые, что их, должно быть, сняли прямо в банке. Я расстегиваю молнию на рюкзаке Джаспера и засовываю деньги в верхний карман. Купи себе билет на Грейхаунд до Луисвилла. Тебе придется жить в гостинице до открытия кампуса, но я принесу тебе еще денег, если у тебя закончатся…
