Неужели Опал в конце концов отказала им? Сердце поднимается, и он изо всех сил пытается загнать его обратно.

— Очень жаль.

— Очень. Итак, мы собирались обратиться непосредственно к вам. Старлинг Хаус — не единственное место, которое мы исследуем, надеюсь, вы знаете. Это одно из нескольких уникальных мест — в отчетах мы называем их аномальными апертурами, — но, похоже, самое активное. Я собирался предложить вам довольно абсурдную сумму за вашу собственность. Полагаю, вы бы отказались…

— Да.

— …заставив нас работать с Мистером Грейвли, чтобы получить права на полезные ископаемые на вашей земле, которые, как я подозреваю, вам уже известны, вам не принадлежат.

По его позвоночнику пробегает холодок, заглушая приятный жар ненависти. Он вспоминает все уведомления и письма, полученные им от Gravely Power, — шрифт становится все крупнее и краснее с каждым письмом. Он пересылал их семейному адвокату, не открывая, и получал заверения, что никто не может разрабатывать его собственность без его письменного согласия, поскольку сейчас уже не 1940-е годы. Но если и есть кто-то, у кого меньше угрызений совести и больше связей, чем у угольной компании, то это, несомненно, Элизабет Бейн.

Артур проглатывает видение, в котором незнакомцы копаются в его земле, делая вид, что ищут уголь, пока не находят нечто гораздо худшее.

Артур решает, что это полезное напоминание о том, что произойдет, если он потерпит неудачу, если он задержится в Идене, а не спустится в Подземелье.

— Надеюсь, вы готовы провести следующее десятилетие в суде, — говорит он в трубку. Он надеется, что его рык звучит убедительно. — Обещаю, я заставлю вас пожалеть о том, что вы вообще ступили на землю Идена.

Из динамика доносится вздох.

— Не сомневаюсь, что так и будет. — Только тут Артур слышит странный выбор форм: «так и будет», «вы собираетесь так поступить». — Но я не думаю, что до этого дойдет. Я нашла то, что мне нужно.

Холодок сгущается, застывая в желудке.

— И что же это?

Он видит, как она улыбается ему — тошнотворной чеширской ухмылкой.

— Правильный стимул.

Линия обрывается.

Артур уже почти добежал до ворот, когда понял, что не видит собственных ног, потому что бежит сквозь тонкую пелену тумана.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

По дороге в мотель я звоню Джасперу еще девять раз, кладу трубку до того, как начнется автоответчик, и заставляю себя сделать десять шагов, прежде чем позвонить снова. Не отвечает.

У меня в телефоне нет номера Логана, поэтому я звоню школьному психологу и прошу его найти его для меня. Мистер Коул говорит мне, что не может этого сделать из-за конфиденциальности или чего-то еще, и я с дрожью в голосе, что совсем не сложно, говорю:

— Пожалуйста, сэр. Я волнуюсь за Джаспера.

Десять секунд спустя Логан отвечает на звонок и говорит

— Привет? — с задумчивым удивлением подростка, который провел последнюю неделю, маринуясь в травке и видеоиграх.

— Эй, скажи моему брату, чтобы он взял трубку.

— Опал?

— Нет, это Долли Партон. — Я почти слышу, как шестеренки его мозга скрежещут, словно начос в блендере. — Да, Логан, это Опал. Я хочу поговорить с Джаспером.

— А его здесь нет? — Он звучит не очень уверенно.

Я медленно выдыхаю через нос.

— Логан Колдуэлл, ты мне врешь?

Я слышу щелчок в его горле, когда он сглатывает.

— Нет, мэм.

— Тогда где он?

— Дома, наверное? Он сказал, что ему нужно готовиться к собеседованию, но он должен был прийти позже, моя мама готовит крылышки…

Я вешаю трубку, прежде чем скажу что-то, о чем потом пожалею. Например: Какое собеседование? или Почему он сказал тебе, а не мне, маленький гаденыш? Должно быть, люди из энергокомпании каким-то образом докопались до него, а у него не хватило смелости рассказать мне. У меня мелькнула мысль, что под кроватью в сверкающем подарочном пакете меня ждет папка с заявлением о приеме в Стоунвуд; я иду чуть быстрее.

Воздух затих, и туман быстро сгущается. Листья трепещут надо мной, белея, и ветер горьковат на вкус в горле. На горизонте клубятся темные, маслянистые облака.

Может, Джаспер просто выключил телефон на время интервью и забыл включить его снова. Может, он заснул в наушниках. Может, Артур уже достает меч Старлинга и стоит между Зверями и моим братом.

А может, он ждет, чтобы подружиться с ними, с пустыми руками, оставив Идена на произвол судьбы. Я иду чуть быстрее.

Я уже совсем близко, когда слышу звук сирен. Высокий и далекий, завывающий ближе.

Я поднимаю взгляд на небо и понимаю, что это не грозовые тучи, сгущающиеся над головой и пожирающие последний свет: это дым.

Я прекращаю попытки дозвониться до Джаспера. Я бегу, ботинки шлепают по дороге, легкие болят. Небо темнеет. Дым сгущается, клубится и сворачивается над туманом, совсем не похожий на честный серый дым из трубы или даже на выбеленные белые облака с электростанции. Он черный и кислый, усеянный жирными хлопьями пепла и химическими остатками того, что никогда не должно было гореть. Он смешивается с туманом, образуя темные фигуры, от которых щиплет глаза.

Все дети Гутьерреса стоят на тротуаре перед Las Palmas, кашляют в локти, их лица затуманены туманом и дымом. Одна из их тетушек прогоняет их обратно в дом, когда я прохожу мимо, бросая обеспокоенные взгляды через плечо. Ее лицо появляется в старом окне подъезда, она смотрит на небо. Она достает из блузки амулет и трижды целует его.

Четыре пожарные машины проносятся мимо меня, прорезая дымку. Я смотрю им вслед, желая, чтобы они продолжали ехать прямо, как будто моя воля имеет значение, как будто в этом проклятом городе хоть что-то когда-нибудь шло правильно.

Грузовики сворачивают на парковку мотеля. Моя челюсть дергается, как это бывает, когда меня вот-вот стошнит.

Я бегу быстрее.

Я делаю последний поворот, и меня охватывает жара. От мотеля исходит едкая волна, она сушит глаза и трескает губы, сжигая туман. Я протискиваюсь мимо толпы зрителей, выбиваю из рук телефоны, получаю локтем в угол рта и не забочусь, даже не чувствую этого. Я спотыкаюсь о брезентовый шланг и поднимаюсь на ноги, тяжело кашляя и изо всех сил вру себе.

Может, Бев снова пыталась разогреть пиццу в тостере. Может, кто-то из постояльцев затушил сигарету о матрас. Может, это было обычное невезение, а не Зверь, жаждущий крови Грейвли.

Все будет хорошо. Все в порядке.

Потом я обхожу последнюю машину и вижу, что ничего не в порядке, что, возможно, никогда больше не будет в порядке, потому что Иден горит.

Сад Идена горит — пламя вырывается из крыши, черепица плавится и сочится в водостоки, гости прячутся под блестящими одеялами, и я не знаю, где мой младший брат, и это все моя вина.

Кто-то кричит на меня. Я не обращаю на них внимания, щурясь сквозь смог, ослепленный синим светом полицейских фонарей и дымом. Я ищу тот латунный номер 12, тот не совсем дом, то единственное безопасное место, но его нет. На месте нашей двери зияет дыра, а из черного горла валит дым. Окна тоже нет, тротуар блестит стеклом. Пламя перекидывается через подоконник на карниз.

Я бегу. Рука хватает меня за плечо, и я кусаю ее, быстро и злобно. Рука исчезает. Я чувствую вкус чужой крови.

Я уже кричу, мой голос поглощен голодным ревом огня, достаточно близко, чтобы почувствовать укус гари через джинсы. Они настигают меня прямо перед тем, как я ныряю в горячее жерло двери.

Я не так-то легко падаю. Потребовалось два добровольных пожарных и полицейский из штата, чтобы прижать меня к земле и надеть наручники на запястья, и даже после этого я все еще брыкаюсь и царапаюсь, потому что, как только я перестану бороться, я начну кричать.

Я должна была вытащить его из Идена. Я должна была знать, что счастливого пенни и сумасшедшего Смотрителя недостаточно, чтобы обеспечить его безопасность. Только сейчас, корчась на горячем асфальте, я понимаю, как сильно я все еще доверяла Артуру Старлингу. Он подвел мою мать, но я никогда не верила, что он подведет меня.