— Эта корзина бездонная? — спросила я, оглядывая все это великолепие.

— Ты мне приносила еду. И я хочу отплатить тебе тем же.

— Значит, придется есть, — ответила я.

В душе у меня пели соловьи.

Мы проговорили весь день. Все вокруг дышало миром и покоем. Свежий ветерок с озера, ароматы весеннего леса, несколько бокалов вина — и, повинуясь нахлынувшим на меня чувствам, я взяла Рона за руку и сквозь слезы взглянула на него.

Он прекрасно знал, что в нашей семье не принято выражать чувства вслух. Да, мои родственники заботятся друг о друге, любят делать близким подарки, собираются вместе за праздничным столом. Я достала из сумки альбом с фотографиями.

— Вот, — сказала я, листая его. Замелькали снимки — приемы, дни рождения, свадьбы. — Ты тоже часть всего этого.

— Только меня почему-то на этих снимках нет.

— Если бы ты не убежал из приюта, тебя бы взяли обратно на ферму. Ну почему ты мне тогда не доверился!

— Не доверился? Птичка, да ты всегда была единственным человеком, которому я доверял.

Я услышала это «Птичка» и чуть не разрыдалась. Смахнув слезу, я сказала:

— Скоро ты снова почувствуешь себя как дома. — А потом принялась убеждать его, что и в компромиссе есть свое благородство.

Сам он больше слушал, говорил мало, но я чувствовала, что наши отношения налаживаются.

— Неужели ты решила, что я приехал сюда, чтобы остаться? — спросил он. — Это же все временное и нужно мне ровно до тех пор, пока я не уговорю тебя уехать со мной.

— Ты останешься, — сказала я твердо. — И я даже подумать не могу, как ты здесь будешь ночью совсем один. Поехали к нам домой. Тебя же все приглашали. Ну, давай поедем!

— Ты — взрослая женщина. Останься здесь. Со мной.

— Я живу с родителями. И не хочу их расстраивать.

— А как тебе такой вариант: мы садимся на самолет и летим на побережье. Мы проводим ночь в гостинице на берегу океана.

— Ты что, пытаешься соблазнить женщину, которая и так нетвердо стоит на ногах, поскольку одна из них больная?

— Если я тебя соблазню, тебе не придется стоять на ногах.

Голова шла кругом. Хотелось отдаться на волю чувств — тепло его губ, глоток шампанского, упоение майского дня... Я встала и, опершись на палку, пошла по берегу озера. Он шел рядом.

— Мне надо много о чем подумать, — сказала я.

— Понятно, — кивнул он и взял меня под локоть. — Вот тебе моя рука. Доверься мне. А сейчас пойдем, я покажу тебе дом.

Я оглянулась и посмотрела на дом, новенький, ухоженный. Доверие. Надежность. Счастье быть только вдвоем...

Над озером сгущались сумерки. Одинокий голубь пролетел в сторону леса, туда, где за горой начиналась ложбина.

Ложбина. Я вдруг подумала — как близко мы от нее. Страшная память о прошлом вернулась, и по глазам Рона я поняла, что он думает о том же.

— Гони эти мысли! — сказала я — ему ли, себе ли. — Ты сейчас здесь не один.

Он посмотрел на меня с благодарностью. Я взяла его под руку, и мы стали медленно подниматься по склону.

Я удобно устроилась в глубоком мягком кресле у камина. Комната была отделана заново — медные светильники, мягкие ковры, мебель темного дерева. Рон в этой элегантной обстановке чувствовал себя свободно и раскованно. Я подумала, что мужчины умеют принимать все эти бытовые мелочи как должное.

Я встала и заглянула в приоткрытую дверь спальни. Там была огромная деревянная кровать, застеленная пушистым зеленым покрывалом.

Рон стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня.

— Люблю зеленый цвет, — сказал он. — Знаешь, когда я впервые сел на это покрывало, я почувствовал себя пасхальным зайцем в корзинке.

Я рассмеялась, а потом вспомнила про пасхальные корзины, про сестер Макклендон, про Большого Рона, про драку на Стафим-роуд в то праздничное утро. Дрожа от волнения, я с трудом добралась до кресла. Рон положил мои ноги на кушетку, снял с меня ботинки и носки, а потом принялся умело массировать больную ногу.

— До сих пор болит, да? — спросил он. — Я заметил, как ты на нее припадаешь.

Мой мозг безуспешно посылал предупредительные сигналы, но искушение оказалось сильнее. Его руки были такими умелыми и ласковыми. Я почувствовала, как по всему телу разлилось успокаивающее тепло. Я отдавалась его воле, и никакого желания противиться ей у меня не было.

— Что с тобой делать — ума не приложу, — шепнула я. — Я так рада, что ты жив, что ты рядом.

Он приник щекой к розовому шраму у меня на лодыжке.

— Я чуть было не потерял тебя навсегда. И хочу только одного — всегда быть с тобой рядом. И мне плевать, что все кругом будут удивляться, как быстро все у нас с тобой произошло. Я хочу тебя.

Дрожащей рукой я коснулась его волос. Он поднял глаза, встал, склонился ко мне, и мы слились в долгом и нежном поцелуе. Я уже готова была обвить руками его плечи, но тут вспомнила, сколько лет он заставлял меня мучиться.

— Это нечестно, и ты прекрасно это знаешь, — сказала я, отодвигаясь от него.

— Разве жизнь всегда бывала с нами честна?

— Я люблю тебя, — почти выкрикнула я.— Я это знаю наверняка, и пусть говорят, что нельзя любить человека, которого не видела двадцать лет. Если ты хочешь меня использовать, чтобы доказать всем и вся, что можешь мной обладать, я все равно буду тебя любить, но никогда больше близко к тебе не подойду. Если ты не можешь рассказать, почему исчез на двадцать лет, значит, все, что есть между нами, — ложь.

Он пошел и принес из спальни металлическую коробку.

— Когда ты это прочтешь, возможно, ты действительно не захочешь ко мне и близко подойти.

Он открыл коробку и вытащил из-под кипы пухлых папок несколько пожелтевших листков.

— Сначала прочти вот это, — сказал он, кладя письмо мне на колени.

На этой неделе он едва не умер. Теперь, Клэр, я точно знаю, что мне делать.

Зима выдалась на редкость холодная, а у меня полно работы на двух старых ранчо, которые я купил осенью. Каждый день, когда он возвращается из школы, я беру его с собой на работу. Даю ему всякие инструменты — пусть учится.

Так вот, на днях у него разболелся живот, поднялась температура. Я отвез его в больницу. Оказалось, это приступ аппендицита, нужна операция. Я так боялся, что он умрет. Боялся опять остаться в этом мире совсем один.

Очнувшись после наркоза, он взял меня за руку — как раньше, когда был маленьким, и сказал, что не боится, потому что я рядом. Я пообещал ему, что буду рядом всегда.

Тогда-то я и понял, как сильно мы с ним друг друга любим.

Я не могу допустить, чтобы кто-то его у меня забрал. Пусть я больше ничего хорошего в этой жизни не совершу, но хотя бы его выращу. Я стану для него отцом, настоящим отцом, которого у меня никогда не было, и, может быть, это хоть как-то искупит то, что мой отец сделал с тобой.

Вот поэтому-то я и не могу сейчас сообщить тебе, где я. Если бы мы с тобой стали общаться, твои родственники рано или поздно об этом бы узнали. А этого я допустить не могу, по крайней мере, пока он не вырос. Знаешь, сегодня вечером я скучаю по тебе, как никогда. Просто места себе не нахожу. Я выращу этого парнишку, потому что люблю его и потому что он — мостик к тебе.

Думаю, ты бы хотела, чтобы я поступил именно так. Потому что, если бы ты знала о нем то, что знаю я, ты бы поняла, почему твоя семья никогда ничего не захочет об этом знать.

И наверное, пожалела бы о том, что я вернулся.

— У тебя есть сын? — спросила я, задыхаясь от волнения.

— Приемный.

— Понятно. Ты знал его мать? Ты ее любил? Кто она была?

— Я не любил ее, — ответил он просто. — Несколько лет я жил с пей и с ее сыном. Сразу после того, как убежал. Потом она умерла. Мальчику тогда было семь лет.

— Но почему ты не мог рассказать об этом мне? Почему не хотел, чтобы моя семья узнала о том, где ты? О том, что ты воспитываешь чужого ребенка?