Она принюхалась. От спящего Сергея алкоголем не пахло. И все равно она не находила себе места еще три часа, пока Сергей не проснулся и не развеял ее жуткие подозрения своим рассказом о двух таблетках феназепама.

В полночь Коли еще не было. Их двадцатилетний сын жил спокойной, размеренной жизнью, неплохо учился в институте, дурных компаний не водил, спиртное употреблял редко, был домовит и в свободное время всегда что-то мастерил в квартире, устраняя мелкие бытовые неполадки. Эти занятия он предпочитал всем прочим. Если Коля и задерживался после института, то всегда звонил – предупреждал.

Сегодня звонка от него не было.

В час ночи Катя, обзвонив всех знакомых Коли, каких она знала, и не найдя его нигде, уже начала поплакивать.

Проснулся Костик. Узнав, в чем дело, он попытался приободрить мать, но утешение вышло весьма своеобразным.

- Ничего страшного, проспится где-нибудь и придет, – с напускной беспечностью сказал он, за что получил от Кати крепкий подзатыльник, страшно обиделся и удалился в свою комнату, с треском захлопнув дверь.

Сергей, не зная, что предпринять, вышел на улицу в домашней одежде и стал ходить по заснеженной дорожке взад-вперед. Минут через двадцать, выкурив пять сигарет и продрогнув до костей, он вернулся домой.

В два часа ночи сквозь стены послышалось урчание лифта. Сергей вышел на площадку. Кабина остановилась этажом или двумя ниже. Слышно было, как ее створки раздвинулись и снова закрылись. Тишина. Ни шагов, ни скрипа, ни хлопанья дверей.

Снова войдя в квартиру, Сергей ощутил, что его бьет крупная дрожь.

Мне, человеку, не имеющему взрослых детей, эти волнения не очень близки и не вполне понятны. Точнее, я понимаю их умом, а не сердцем. Москва – тяжелый город для жизни: много людей, много соблазнов, много денег, много нужды, много зависти и много злобы. Впрочем, наверное, все мегаполисы таковы – и Нью-Йорк, и Токио, и Мехико, и Стамбул.

В ночной Москве одинокий беззащитный человек легко становится жертвой, причем не обязательно «профессионального преступника», если только такое словосочетание допустимо. Его может сразить рука, которой движет пьяная злоба, наркотический кураж, ненависть нищеты, упоение властью, слепая ярость или зрячая глупость. Каждую ночь по улицам и задворкам Москвы проносятся вороненые гарпии насильственной смерти и проползают тускло поблескивающие гады увечий.

А еще пролетают машины, за рулями которых сидят люди с нарисованными глазами.

В половине третьего Сергей вспомнил поднявшийся лифт и вдруг понял, что ему надо сделать. Он вышел на лифтовую площадку, миновал дверь, ведущую на общественный балкон, открыл еще одну дверь и оказался на лестнице. Там царила грифельная темнота – как всегда, по всему лестничному колодцу не горела ни одна лампочка.

Сергей затаил дыхание и прислушался. Совсем рядом раздавалось тихое сопение. Сергей достал зажигалку, на ощупь передвинул рычажок регулировки пламени в крайнее положение и чиркнул колесиком. Вспыхнул маленький газовый факел. В углу крохотной лестничной площадки, прижавшись спиной к стене, на корточках сидел Коля. Глаза его были закрыты.

- Коля, – тихо позвал Сергей и осторожно дотронулся до сына. – Что с тобой? Ты не ранен?

- Нет, – шепотом ответил сын, не открывая глаз.

Когда Сергей наклонился поближе, до него отчетливо донесся запах спиртного. Все ясно. Коля где-то напился, добрался до дома, но, стыдясь своего состояния и зная отношение домашних, особенно матери, к алкоголю, решил то ли спать, то ли медленно трезветь на лестнице.

Сергей погасил зажигалку, сел рядом, прямо на бетонный пол, и тоже привалился к стене. Напряжение тела резко скакнуло вниз. От жалкого вида сына, от невероятного сострадания к нему, от накатившей нежности, от счастья, что Коля цел и невредим, на глаза Сергея навернулись слезы.

- Что же ты домой не шел, дурачок? – ласково спросил он. – Боялся?

- Нет, конечно. Чего бояться? Я уже почти протрезвел. Просто не мог.

- Стыдно было?

- Нет.

- Из-за матери?

- Да нет же. Из-за тебя.

- Что?! – изумился Сергей. – Но почему?

- Я думал, ты начнешь мучаться, что это я специально… что я напоминаю тебе о… старом. Ну, мщу, что ли… А у меня даже в мыслях этого не было. Случайно получилось… Я вообще не хотел пить…

И Коля вдруг тихо, скулежно, очень по-детски зарыдал.

Сергей крепко обнял его и заплакал тоже. Все нахлынуло разом – и четыре мертвых мальчика, и тревога последних дней, и лихорадка последних часов, и убитый Макарычев, и вздрагивающий, как птенец, Коля, и нынешнее отвращение к алкоголю, и жалость к себе, разлившему в прошлом по стаканам немало лет жизни, и омерзительно-жгучее электричество тех булькающих лет, проводником которого Коля, по причине юношеской обнаженности нервов, посчитал себя, и пробитая пулей книга, и нерастраченная отцовская чуткость, закупоренная в душе бесконечной работой, и осознание того, что своих детей он по-настоящему не знает и Коля с Костиком порой понимают его лучше, чем он их, и тоска по чему-то не случившемуся в жизни, что не произойдет уже никогда…

Такими – обнявшимися, подрагивающими, стылыми на холодном полу – их полчаса спустя и нашла Катя, обеспокоенная долгим отсутствием Сергея и тоже решившая обследовать лестницу.

- Расселись! – воскликнула она. – То, что вы задницы отморозите, это я еще переживу. Может быть, умом крепче станете. Но вот простатита я вам не прощу! Ну-ка вставайте! Смотри-ка, совсем заледенели.

Сергей заставил себя улыбнуться.

- И во владениях льда можно вырастить розу, – сказал он.

Я не придумал последнюю фразу. Не могу поручиться, что в реальности разговор между Катей и Сергеем был именно таким, но то, что Сергей произнес буквально эти слова – слегка измененные строки французского поэта Гильвика, – достоверно. Он вообще очень любил говорить цитатами. Нет, даже не так – не цитатами, а строчками из разнообразных литературных произведений.

Дело тут вот в чем. Подобно тому как моя память держит огромное количество ликов – с живописных полотен, фресок, гравюр, фотографий, – голова Сергея всегда вмещала невероятное число обрывков различных текстов. Так уж устроены наши мозги, кунштюк природы, решившей позабавиться над нами на свой манер. Может быть, схожие склады памяти – только у меня иконографический, а у Сергея вербальный – и обусловили некоторое родство душ, а уж это родство стало цементом дружбы, кладка которой за много лет все же не развалилась. Смею только заметить, что моя свалка человеческих лиц – вещь вполне безобидная, ибо никому не мешает, а вот литературный чулан Сергея весьма взрывоопасен.

Беседы с ним были зачастую интересны, но порой – мучительно-невыносимы, ибо Сергеем вдруг овладевал какой-то бес, и тогда он к месту и не к месту извлекал из этого чулана разнообразные сопоставления, отчего казалось, что собеседник его совершенно несамостоятелен в суждениях и категорически не способен оригинально высказываться.

Несколько раз случалось, что я обрывал разговор и хлопнув дверью, уходил из его квартиры, будучи не в силах совладать с раздражением от назойливой сверки мыслей – моих и чьих-нибудь еще, – постоянно производимой Сергеем. Повторяю: в голове Сергея сидели именно строчки – неполные фразы, куски цитат, фрагменты абзацев, выхваченные из каких-то текстов образы. Причем совершенно необязательно, чтобы он всегда помнил само произведение или хотя бы его сюжет.

Вот такая странность: канва могла вылететь из головы, а отдельные нитки основы – застревали. Спроси его, о чем роман Джона Уэйна «Зимой в горах», – не вспомнит, но тут же вытащит из необъятных закромов своего мозга крохотный обломок этого произведения: «Единственный путь установить добрые отношения с людьми – ничего у них не просить. Тогда, случается, они сами к тебе приходят».

А то охарактеризует какого-нибудь знакомого как человека с «длинным, ненужным лицом» или скажет про лысого, что «голова его блестела, как бульон», и присовокупит, конечно же, что в первом случае слова – из Гейне, а во втором – из Олеши, но, хоть пытай его, ни за что не восстановит, кого именно так описал немецкий поэт в «Путешествии по Гарцу» и в чем суть рассказа Олеши «Альдебаран».