Вспоминаю… Утренний бег по магазинам, палаткам, киоскам, а времена советские, до часа волка, одиннадцати часов, еще далеко, никто нигде не торгует спиртным, и смутно знакомые продавщицы наотрез отказываются продать водку из-под полы, и хорошо знакомый алкаш в хибаре под вывеской «Шиномонтаж» разводит руками, у него пусто, ничего не запасено, а официально можно найти только пиво в ларьке, там полуторачасовая очередь, надо выстоять, надо выстоять, надо выстоять, трижды умереть, но выстоять и утолить наконец – не жажду, но жар, бред, горячку, – не жажду, потому что жажды еще нет, я пью, чтобы пришла жажда, говорил Рабле; выстоять и умилостивить гнев гроздей – так кто-то когда-то обозвал абстинентный синдром, переиначив название романа Стейнбека, а потом, когда мутное пиво, налитое в пустую призму молочного пакета (кружек-то нет, откуда кружки в советском пивном ларьке?), перельется в желудок, можно дождаться открытия магазина и, поняв, что водку не завезли, снова пуститься в бег по магазинам и, ничего не найдя и не имея сил выстоять еще одну очередь, теперь уже двухчасовую, в том единственном магазине на всю округу, в котором водка все же есть, примчаться в знакомую подпольную квартиру – не потому подпольную, что она под полом, а потому, что там по ночам из-под полы торгуют водкой, такие квартиры в советские времена были в каждом микрорайоне, и алкаши их знали, и знание это передавали только проверенным питухам – и вопреки правилам купить там водку не ночью, а днем, и не водку даже, а то, что есть в наличии, например портвейн «Кавказ», или «Имбирную», или какую-нибудь «Калгановую особую», тридцать семь градусов, невыносимый нефтяной запах, отрава, дрянь, которая вышибает не только мозги, но и мозжечок, и тяжелой черной грязью оседает в печени и ты потом много дней чувствуешь этот осадок, и кал у тебя черный, а моча цвета кваса, но главное, что вожделенное питье в руках, и вот оно уже во рту, в горле, в желудке, дальше беспамятство, но оно переходит в бесшумный сон, и наутро опять встаешь здоровым человеком, все алкогольные химеры, сильфы, горгульи, спектры и огры остались в ночи – в тех минутах между бодрствованием и сном, когда человек наиболее беззащитен».

||||||||||

Я никогда не стремился к беспощадной борьбе с ограми и жабами, да и к пьянству отношусь весело, поэтому пафос Сергея и его своеобразное самобичевание мне смешны. Можно набрать немало других цитат о питии, и мне милее всех высказывание Екклесиаста: «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться».

Когда я ушел от Сергея в тот пятничный вечер, веселиться было не с чего, но выпить хотелось.

И я поступил в соответствии с воображаемой картиной, которую обрисовал Сергей в своем магнитофонном дневнике, – для данной ситуации неважно, что о существовании самого этого дневника я узнал много позже.

Выйдя из подъезда, я направился к ближайшему коммерческому киоску, где немедленно купил большую бутылку финской клюквенной водки и коробочку голландского паштета. Можно было бы, конечно, доехать до дома и откупорить бутылку там. А можно было этого и не делать.

Штука в том, что когда я приезжаю в Москву, то живу в своей старой однокомнатной квартире на улице Василисы Кожиной. Моя нынешняя жена очень редко сопровождает меня в этих поездках – как коренная ленинградка, она Москвы не выносит. Я уже говорил, что это третья жена. Первая, моя главная и несчастная любовь, умерла от рака, со второй мы развелись, и сейчас она, чудом выйдя замуж за бельгийского бизнесмена, благоденствует в Брюсселе.

Между прочим, я по сей день иной «заграницы», чем некоторые бывшие республики Советского Союза, не знаю. И то – ни в Грузии, ни в Армении, ни на Украине, во всех благословенных ранее для меня местах, я после развала Союза не был.

Когда я переехал в Петербург, многие мои приятельские связи в Москве оборвались. Трое самых близких друзей уехали и живут сейчас в трех разных городах одного государства – Израиля. Из родственников в столице осталась одна мама, но ведь не будешь пить водку с собственной матерью, женщиной строгих правил и преклонных годов. То есть для кого-нибудь, возможно, в этом проблемы нет, а у меня есть. Не так воспитан-с.

Словом, в Москве я чаще пью в одиночку. А после такого вечера, который я провел у Сергея, выпить хотелось страшно. На улице было холодно – градусов пятнадцать ниже нуля. Поэтому я не нашел ничего лучше, как вернуться в дом Сергея и подняться на его этаж. Там, на лифтовой площадке, я и высосал бутылку водки, закусывая ее паштетом и после каждого хорошего глотка выходя на балкон покурить. Там я и заснул на полу, прислонившись к батарее парового отопления. У батареи меня нашел не кто иной, как Сергей, когда он за полночь вывел на прогулку собаку.

Финская «клюковка» – хорошая водка, поэтому, несмотря на дозу, я проспал без проблем до самого утра. Меня разбудили жажда и громкие голоса.

Сначала я не понял, откуда они доносятся, как не сразу понял, где нахожусь, но довольно быстро сориентировался: я лежал в разложенном кресле в кабинете Сергея, а голоса доносились из кухни.

Конечно, я чувствовал себя как медуза, выброшенная на берег, но голова все же не болела. Как и медузе, мне хотелось одного – воды.

Тем не менее, зная, что реакция Кати на меня будет тоже медузной – я имею в виду Медузу Горгону, – я решил некоторое время, пока еще не наступила полная десикация, голос не подавать и послушать возбужденный разговор, происходивший в кухне.

- ...даже когда погиб Бондарев, – долетел до меня голос Кати. – Старый приятель, чудный мужик. Вот была трагедия так трагедия. Я себе все глаза проплакала. А ты держался молодцом. Сейчас же – словно брата потерял. Посмотри на себя, ты за сутки постарел лет на пять. Я понимаю, убийство. Но кто он тебе, этот Макарычев? Я о нем и не слышала никогда. И ты не вспоминал.

- Потому что убийство! – услышал я Сергея. – Дело не в том, что Макарычев мне девяносто пятая вода на киселе. И не в том, что я с ним всего два дня назад разговаривал. И даже не в том, что в доме самым фантастическим образом завелась книга с его посвящением. А в том, что зверское убийство!

- Да в Москве убийства пачками случаются! – Оказывается, в разговоре участвовал еще и Костик. – По каждому поводу переживать, что ли? Блин! Убили, значит, было за что.

- Замолчи! – повысил голос Сергей. – Ты вообще ничего не понимаешь. Убийство – самое страшное, что есть в природе. «За что» или «ни за что» – не разговор. Убивать нельзя НИ ЗА ЧТО!

- Скажешь тоже, блин! И подонков нельзя убивать? И казнить нельзя? Заладил – самое страшное, самое страшное… Что-то их меньше не становится, убийств то есть. Только больше с каждым днем.

- Не смей рассуждать об убийствах! – взревел Сергей. – Мал еще! Если бы книжки читал – не рассуждал бы так. А из видака только убийства и лезут. Ты, наверное, киношных смертей перевидал больше, чем я выкурил в жизни сигарет.

Тут я понял, что мне хочется не только пить. Слово «сигарет» послужило триггером. «Покурить бы!» – заныл весь организм.

- Сережа! – сиплым голосом позвал я.

На кухне что-то звякнуло, послышалось бульканье, и в дверях кабинета появился Сергей с бокалом апельсинового сока в руке.

- Продрал глаза? Ну, молодец. Пора, уже десять часов. На, выпей. Я понимаю, тебе другого хочется, но извини, нету.

- Ох, спасибо большое, – пролепетал я. – Сок, это очень кстати.

- Да уж догадываюсь. Ну, старик, ты вчера дал. И как тебя угораздило на лифтовой площадке напиться? Еще хорошо, что на нашей. И слава богу, что не на улице – замерз бы к чертовой матери!

- Кое-какое разумение имеем, – похвалил я себя.

- Ты хоть помнишь, как я тебя тащил? Тяжелый, дьявол… С меня пятнадцать потов сошло. От смеха чуть грыжа не выскочила.

- От смеха? – Я усомнился. – Что же смешного в пьяном беспамятном теле?

- А ты песню пел. Даже соседи вышли послушать.

- Пел?!! Какую еще песню?