Особенно много претензий в последнее время к гидростроителям. Без меры затопленные земли — не все. Известно, какие огромные дополнительные расходы вызвала «сработка» уровня Севана, какими неприятностями сопровождается сейчас подпор Байкала, как пострадало из-за плотин рыбное хозяйство Каспия. Недавно один ученый-гидротехник показал мне схему гидроэнергетического использования французской реки Роны. Каскад из дюжины станций совершенно не затапливает ценных угодий, ни разу не пересекается фарватер реки — все станции расположены на спрямленных излучинах. И людям хорошо, и земле, и рыбе…
Вернемся, однако, на родную землю. Каждый год в нашей стране прибывает примерно три с половиной миллиона едоков, количество же пахотной земли на душу населения за последнее десятилетие уменьшилось, несмотря на распашку целины, лугов, осушенных болот. Конечно, главные потери шли за счет растущей ветровой и водной эрозии почв, затопления пойм, о чем я писал выше, однако пора уже, наверно, считать и другие потери: земле все равно, от какой причины она гибнет, и пока не придумано названия тому виду эрозии, который я тут имею в виду.
Десятки тысяч гектаров почвы гибнут ежегодно при горных разработках открытым способом. А кто видел страшенные провалы над шахтными штреками в районе Анжеро-Судженска (Кузбасс) или выбросы горнодобывающих предприятий в окрестностях города Золотого (Донбасс), тот может составить представление об этой беде, грозящей нашим землям. Мне могут возразить, что тут уж ничего не поделаешь, так как процесс промышленно-технического развития современного общества неостановим. Конечно, все убыстряющаяся индустриализация вызывает неизбежные потери почв, однако можно многое предпринять, чтоб приостановить уменьшение бесценного народного достояния, не восполнимое никакими достижениями техники.
В ряде зарубежных стран горняки оставляют пустую породу в старых забоях, перед вскрышными работами снимают почвенный слой и хранят до того времени, когда можно будет вернуть его на прежнее место. В некоторых странах приняты (а главное, исполняются) законы, обязывающие любое лицо или ведомство ежегодно возвращать аграрникам такое количество пахотной земли, какое временно изымается. Кое-где застройщики даже вывозят почву со строительных площадок, рассыпая ее в тех местах, которые укажут аграрники. А мы только в 1965 году отвели под различные застройки сто тридцать тысяч гектаров пахотных земель, и наше сельское хозяйство не получило на них никакой реальной компенсации.
Мне кажется, пришла пора задуматься нам об исходных принципах нашего природопользования. И хотя теснейшая связь их с другими общественными явлениями ни у кого в наши дни не вызывает сомнений, я не буду касаться этических и социальных аспектов проблемы, а возьму только ее организационно-экономическую сторону. Не потому ли мы так расточительны подчас с землей, например, что в основе взглядов наших экономистов и плановиков лежит некий абстрактный теоретический феномен, одна нелепая и косная условность, согласно которой природные ресурсы вроде бы не входят в понятие народного богатства? Земли, леса, воды, в которые не вложен труд, не могут, дескать, согласно закону стоимости оцениваться в рублях. Этим умозрительным взглядам давно уже противостоит неоспоримый тезис об истощимости наших природных ресурсов, противостоит обыкновенный здравый смысл и каждодневная реальность жизни. Директор совхоза, у которого затопили гектар плодородной пашни, может на простых канцелярских счетах подбить итог потери. Он возьмет среднюю урожайность с этого гектара, прикинет стоимость продукции, сложит-помножит и предъявит счет, вот, мол, сколько мое хозяйство потеряло, платите, пожалуйста!
Правда, я тут сознательно упрощаю проблему — земля у нас, являясь общенародной собственностью, не может стать объектом операций, напоминающих куплю-продажу, и для финансовой оценки ее, как и других природных ресурсов, счетов явно недостаточно. Может быть, для учета ценности земли следует ввести понятие социалистической ренты? Никто, повторяю, торговать ею не собирается, однако ценностная характеристика наших земель помогла б правильнее их отводить, облагать налогами, учитывать разную продуктивность почв при землеустройстве и т. д. Должно быть, настало время все наши природные богатства, в том числе ресурсы перспективного использования, пропускать через стройную систему условных цен, эквивалентов и коэффициентов, учитывающих сегодняшнюю доступность и рентабельность использования сырья, динамику развития производительных сил.
Подумаем вместе о том, что это могло бы дать. Несомненно, если бы каждый гектар пашни, отводимый под застройку, оценивался полно и объективно, то многие застройщики наверняка поискали бы неугодные, дешевые земли. Да и остальные хозяйственно-экономические акции протекали бы по-другому. Если б за воду, например, которую вся наша промышленность ныне берет бесплатно и загрязненной спускает в водоемы, брались деньги, то руководители предприятий, борясь за снижение себестоимости продукции, подумали бы о том, не выгоднее ли очищать и повторно использовать стоки.
Нуждаются в дифференцированной финансовой оценке и наши леса. Почему лесозаготовители вырубают сейчас самые доступные массивы, не считаясь с научно-техническими правилами? Да потому, что корневая стоимость эксплуатационного леса, расположенного у берегов реки, почти равна той плате, которую леспромхоз отчисляет за древостой, вырубленные за тридевять земель. Причем попенная эта плата для разных районов одинаково мала.
При объективной оценке всех природных богатств стало бы легче, мне кажется, предугадывать последствия крупномасштабных экспериментов «покорителей природы», вроде намечаемого строительства Нижне-Обской ГЭС или поворота северных рек в бассейн Волги. Последний проект, например, сулит Каспию и засушливым земледельческим районам сорок кубокилометров воды в год.
Очень соблазнительная перспектива, но все ли подсчитано сметой, все ли учтено? Сколько будут стоить, кроме стоимости сооружения гигантских плотин и других гидротехнических комплексов, затопленные земельные и лесные угодья, во что обойдутся потери в охотничьем и рыбном хозяйствах, в нефтегазовой и угольной разведке, добыче и транспортировке, в северном речном и морском судоходстве? Многие ученые считают, что новые ледяные просторы над гигантскими искусственными водохранилищами заметно повлияют на климат европейского Севера, что льды могут затянуть и часть тундры, и прибрежные морские воды, потому что реки, текущие на север, сейчас сильно смягчают климат Поморья. И не выгоднее ли окажется, если все подсчитать, получать ежегодно пятьдесят-шестьдесят кубокилометров воды, задерживая в степной и лесостепной зонах страны талые воды? Сейчас эти воды не только бесполезно стекают, но и вызывают эрозию почв, а задержка их дала бы государству дополнительно около двух миллиардов пудов зерна…
Оцененная природа помогала бы нам находить наиболее выгодные варианты приложения общественных сил, устранила бы многие межведомственные противоречия, сама сохраняла бы свои богатства, рублем бы дисциплинировала любителей непродуманных, «волевых» решений.
III
Осенью 1965 года я был в ГДР. Путь пролег через Веймар — город Гёте и Шиллера. Наша делегация посещала достопамятные веймарские места, встречалась с местной интеллигенцией, с рабочими, а я все время думал о том, как бы урвать часок, чтобы побывать в здешних лесах, известных всему миру высокой культурой хозяйствования, — дальше программа уплотнялась, и я бы потерял возможность познакомиться с немецкими лесоводами, подарить им пяток семенных шишек сибирского кедра, которые на этот случай прихватил с собой.
Встреча такая, однако, состоялась. Тюрингские лесничие оживились, узнав, что советский писатель интересуется подробностями их работы, долго показывали мне прекрасные свои питомники, участки машинной посадки сосны, единственную в Германии плантацию секвойи, все время просили передать привет Л. М. Леонову, роман которого о русском лесе они знали. А за первой же чашкой кофе я услышал вопрос:
