«Та дверная ручка в форме львиной морды. Она до сих пор там?»

Я не стала это проверять. Я повернулась и пошла в другую сторону. Все дороги Города Высоких Деревьев были мне открыты, кроме той, которая вела к нашему старому дому.

***

Кроме куска старых выцветших обоев, который почему-то так взволновал меня, породив целую волну смутных и тревожных воспоминаний, лежали в «коробке памяти» и другие вещицы, весьма дорогие моему сердцу. Я держала в руках ту самую кассету, на которую Дим записал свою «поздравительную» песню, написанную им специально для меня. «Мою» песню. За все эти годы я так и не сочинила к ней слова… Теперь я даже мелодию толком не помнила. Я бросила взгляд на гитару бабушки Фриды, одиноко стоявшую в углу. Дим был последним, кто на ней играл, и забытый с тех пор инструмент за эти годы покрылся толстым слоем пыли. Кто мне теперь ее наиграет – «мою» песню? Я взяла гитару, смахнула с нее пыль и начала перебирать струны, пытаясь вспомнить мотив. Дим немного научил меня играть. Припев я вспомнила быстро. Но с куплетом оказалось сложнее: я тихонько напевала себе под нос, но все это было совсем не то…

– Нет, он играл как-то по-другому…

Я отложила гитару.

«Ну ничего, Дим. Я вспомню. А вообще должен был остаться старый магнитофон, на котором мы с Нелей слушали кассеты. Интересно, куда мать его запихнула? Надо найти и прослушать запись. Дим, ведь это все, что у меня от тебя осталось. У меня даже нет ни одной твоей фотографии! Как так вышло? И портрет твой я почему-то не догадалась нарисовать – как я сейчас об этом жалею!»

Я ошибалась: все же еще кое-что мне осталось от моего Красивого. Я достала из коробки небольшую открытку, которую не сразу там увидела – она прижалась к стенке, словно прячась от меня. Дим подарил мне ее на день рождения, вместе с этой кассетой. Из открытки выпал какой-то помятый, свернутый вчетверо листок. Я подняла его, развернула и прочла:

«Ребенку-котенку:

Послушай меня. Прости. Я сейчас уйду. Я могу быть очень далеко, но ты должна знать, что я есть и что я тебя люблю. Я буду думать о тебе каждый день».

Я свернула записку. Бедное сердце сжалось и замерло, а потом надсадно заколотилось в груди.

Подростковой любви не принято придавать какое-то значение. Взрослые смеются над чувствами детей, считают их смешными, несерьезными. Они думают, что все это глупости и что это скоро пройдет. И так же скоро забудется. Я давно не злилась на мать и больше не винила ее в том, что она разлучила нас с Димом. Я очень много думала о том, что тогда произошло. И я поняла, почему мать так сделала, почему она смогла так с нами поступить. Ни она, ни мать Дима, никто из окружающих не допускали и мысли о том, что мы действительно любили.

Они просто ничего не поняли про нас.

Они смотрели на нас и видели двух вчерашних детей, играющих во взрослую игру. Они думали о плохом, боясь, что мы слишком рано вкусим то, что вкушать нам пока нельзя. Я грустно улыбнулась. Напрасно тряслись тогда наши мамы: наши чистые отношения с Димом так и остались «школьными», детскими. Мы ничего не успели «натворить», да нам это и не нужно было. Мы думали, что у нас все впереди – когда мы вырастем.

Мы были просто влюбленными детьми – такими и остались. Чистыми и обреченными.

Как и тогда, стало до дикости обидно, что все это произошло именно с нами. Да, мы не первые и не последние влюбленные, которых развела судьба. Но все равно было так грустно за нас, так горько! Как мало хорошего я видела без него… Моя настоящая жизнь – всего лишь тот маленький кусочек короткого летнего клубнично-пломбирного счастья, который был у меня с Димом. То, что было потом, без него, было совсем другим…

«Дим… Эти несколько месяцев вместе с тобой – это наперсток счастья в моей беспросветно одинокой жизни. Наперсток счастья…»

Меня снова охватило это невыносимое чувство, что я могла бы жить жизнью совершенно другого человека – счастливого, любимого, радостного… А вместо этого… Я нежно поглаживала пальцами записку, словно руку написавшего ее Дима. Теплый привет из моей светлой юности, нежные и грустные слова от человека, который меня любил, воспоминания о тех счастливых днях, которые больше не вернутся, сейчас – в этой взрослой и страшной жизни – выбили почву у меня из-под ног. Я даже не пыталась смахнуть слезы. Я так давно не плакала, не разрешала себе этого в городе …sk. И сейчас слезы, больше не сдерживаемые, струились по щекам. Я и не подозревала, что эта боль до сих пор жива. Что я как была «мешком, наполненным слезами – только тронь», так им и осталась – словно и не было всех этих лет. Я выросла, но внутри я кто? Я до сих пор та несчастная плачущая девочка, похоронившая отца и потерявшая возлюбленного.

Открытка Дима, его прощальная записка показали всю пустоту и ущербность моего нынешнего одинокого существования, одновременно с этим став моей отдушиной, моим тайным успокоением. Тем, что трепетно, украдкой, прижимают к сердцу – пока никто не видит. Кусочками добра, искренности и нормальности в мире, который стал – а мы даже не заметили когда – жестоким и сумасшедшим.

***

Стоял май, и город снова утопал в неистовом белом кружеве. Цветущие деревья каждый год напоминали мне о Диме. До сих пор. Равно как и августовский поток Персеид.

Чтобы любить человека, необязательно, чтобы он был рядом. Можно любить и отсутствующего. Можно любить даже умершего. Я поняла это, когда не стало отца. Я поняла это, когда исчез Дим. Удивительно, но это так: я, уже взрослая, столько лет спустя, до сих пор вспоминала Дима – настолько яркой звездой просиял он на мрачном небосводе моей несчастливой одинокой жизни.

А здесь, в этой комнате, просто невозможно было не вспоминать о нем! Мой взгляд то и дело останавливался на стоявшей в углу гитаре. После Дима ее так никто и не брал в руки – мои неумелые руки не в счет. Я вспоминала мелодии, которые он сочинял и наигрывал, и какой у него был красивый бархатный голос.

«Дим, а интересно: ты меня еще помнишь? Думаешь ли ты обо мне? Екает ли у тебя вот так же сердце, когда ты обо мне вспоминаешь?»

Много лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но сейчас, когда я снова оказалась в этой самой комнате, в которой словно закапсулировались наши признания и объятия, наши детские поцелуи и клятвы, на меня нахлынул поток воспоминаний и сожалений. Тоска по моему Красивому вновь взяла меня в плен. Я думала о том, какой он сейчас. Тогда мы считали, что мы оба жутко взрослые, но, по сути, Дим был еще совсем мальчишка! Мальчишка, но с такими правильными установками. Он поддерживал и защищал. Он верил в меня и желал мне добра. В какого мужчину он бы вырос! Я вспоминала, как мы гуляли, катались на «байке», мечтали, целовались, валялись в траве среди одуванчиков. Даже хотели стать рок-звездами. Как с трепетом и надеждой всматривались в ночное звездное небо… И звезды предрекали нам необыкновенное счастье… Вышло по-другому.

Да, я до сих пор скучала по Диму и сожалела о своей потере. А с вами разве такого не бывает? Ведь я не одна такая? Впрочем, если в отличие от меня вам чуждо предаваться сладко-горьким воспоминаниям о своей ушедшей юношеской любви и вам надоели все эти розовые сопли, дождитесь главы «Клетка с гиенами». Обещаю: вы не будете разочарованы.

***

Так уж получилось, но наша зеленая и такая короткая любовь с Димом стала самым сильным чувством за всю мою жизнь. Ничего подобного я с тех пор больше не испытывала. Ни с кем больше не было того солнечно-розового воздуха, в который мы оба погружались, и тех бирюзовых бабочек, которые порхали вокруг нас, и того особого сердечного трепета, когда мы брались за руки и смотрели друг другу в глаза…

Мать наверняка догадывалась, что я до сих пор сожалею о своей давно потерянной любви. И из-за этого «теряю время». Она часто, как бы невзначай, заводила разговор об очередной женитьбе кого-нибудь из наших знакомых. Каждый день я слушала, как очередная «дочь тети Люси» выходит замуж за того, с кем еще полгода назад не была знакома, и все потому что им обоим уже по двадцать восемь.