«Мама-мама, что с тобой стало? Ты ведь еще не бабка!» – с укоризной подумала я, косясь в ее сторону.

Казалось, мать сознательно хотела сбросить с себя женственность – как тяжкий груз, как непосильную ношу. Как что-то, что ей в жизни не особо-то пригодилось, а только все время мешало. Я подумала о том, как выгляжу я сама. По быстрым оценивающим взглядам матери, которые она то и дело бросала на меня, я поняла, что и я выгляжу не очень. Годы неурядиц и одиночества никого не молодят. Мне стало обидно за нас. Я еще раз взглянула на мать – на ее профиль, еще сохранивший остатки царственной красоты.

«Почему у нас все так? Почему вместо того, чтобы быть радостными и любимыми, мы с тобой влачим настолько жалкое и серое существование? И кто это для нас придумал и установил?»

– Пошли домой, – я дернула мать за рукав. – Очень холодно.

* Г.Г. Маркес. Сто лет одиночества

***

Купив спасительный билет на поезд до родного города, я купила билет в свое Прошлое.

В моей комнате все было так, как в день отъезда: казалось, что я не покидала ее на эти несколько лет, пролетевшие как один день и в то же время показавшиеся мне бесконечно долгими. Даже портреты Бунтарки остались на стенах – мать их не тронула! Единственное, что она убрала с видного места в шкаф, так это пугавшую ее непонятную инсталляцию «Колледж»: небольшой манекен с гвоздями в голове по числу месяцев, проведенных мною в этом незабываемом учебном заведении.

Я достала с антресоли свою «коробку памяти», в которой хранились дорогие сердцу вещицы: моя детская черно-белая фотография, сделанная отцом; старая куколка с оторванными по неосторожности и неаккуратно приклеенными волосами (как всегда пыталась починить); яркие фантики от конфет и вкладыши от жвачек – из них мы в детстве делали «секретики»; визитка с телефоном Нонны Валерьевны – преподавателя Института искусств, которая одна из первых поверила в то, что я чего-то стою… Визитка так и осталась дома в коробке – я не решилась разыскать Нонну Валерьевну в городе …sk. Поочередно доставала я эти вещицы, подолгу держа каждую из них в руках и отдаваясь связанным с нею воспоминаниям. На самом дне коробки лежал кусок каких-то старых обоев со следами клея и штукатурки на обратной стороне. Их, очевидно, кто-то содрал со стены и зачем-то положил сюда. Я достала этот обрывок: желтоватая выцветшая бумага с полустертыми контурами бабочек. И откуда он здесь взялся? Я задумчиво вертела обрывок в руках, напрасно пытаясь вспомнить.

Мать на кухне жарила оладьи. Кружочки теста шипели и пузырились в масле.

– Мам, откуда это, ты не знаешь?

Мать отвлеклась от сковороды. Едва взглянув на кусок обоев, она вздрогнула и резко отвернулась.

– Где ты это взяла?

– В моей коробке. А как он туда попал – не помню…

Мать обернулась и пристально посмотрела мне в глаза.

– Так откуда эти обои? У нас ведь таких никогда не было?

Мать отвернулась к плите.

– Были. На старой квартире.

Она тут же осеклась и еще раз испуганно оглянулась на меня.

«На старой квартире?» Внезапно, как вспышка, в моей памяти возникло странное, смутное видение: на пятом этаже три двери, наша – посередине, а на соседской, справа – дверная ручка в виде морды льва.

– Ты что, не помнишь? – осторожно спросила мать. В ее глазах я разглядела страх и отчаянную надежду на то, что я действительно не помню.

– Я помню ручку… дверную ручку в форме львиной морды. Я рассматривала и трогала ее, когда была маленькая… Интересно, она все еще там? Как ты думаешь?

Мать молчала, переворачивая оладьи с одной стороны на другую и обратно.

– Расскажи про нашу старую квартиру. Почему мы переехали? Я этого совсем не помню…

Мать молчала. Ей явно не хотелось отвечать. Я видела, что она чем-то напугана, но свой испуг почему-то пытается скрыть. Наконец она взяла себя в руки и как можно более беззаботно произнесла, осторожно подбирая слова:

– Так нужно было, когда умер твой отец. Ты была еще совсем маленькая, вот и не помнишь.

– Да не такая уж маленькая я была. Мне было почти одиннадцать.

Оставив свои оладьи, мать подошла к холодильнику и открыла дверцу. Я дико вскрикнула:

– Убери колбасу! Убери ее немедленно! Ты же знаешь!

С детства не переношу вида колбасы. Все эти жиринки вызывают у меня содрогания и рвотный рефлекс. А еще – безотчетную панику. Я не знаю, почему. Мать засуетилась, быстро убирая в холодильник палку колбасы, которую машинально достала во время нашего разговора.

– Прости… я забыла. Тебя ведь долго не было… Я отвыкла…

– Не доставай ее больше!

– Больше не буду. Я не специально. Я ведь сказала: забыла.

***

Я почему-то совсем не помнила, как умер мой отец. Все, что я знала о его смерти, я знала со слов матери. Сама я ничего не помнила. Разве так бывает? Ведь что-то должно было сохраниться в моей памяти? Но воспоминания как будто прорывались через какую-то не пускающую их преграду. Они были настолько скудные и невнятные, что я не была уверена, что правда, а что лишь предмет моего воображения. Все какие-то куски, обрывки… как вот этот старый кусок обоев… Вот я вижу отца – живого, чем-то сильно обеспокоенного… А потом отца больше нет, и я сразу вижу себя с соседкой – мы покупаем венок. Еще я почему-то вижу… Катю… да, я почему-то встречаю ее у нашего подъезда… Но что она там делает?… Это, наверно, не важно… Впрочем, нет, это важно, потому что Катя говорит мне какие-то ужасные слова, не помню какие, но точно злые, жестокие! Она рушит окончательно мой и без того рухнувший мир. Она рушит его вдребезги, и летят осколки!

Я обхватила голову руками. Я помнила Катю в детском саду… мой сломанный самолет… и потом на спортивной площадке… Дим… ревность… Это все я помнила отчетливо… Но ТОГДА? Что же ТОГДА такого сказала мне Катя – у нашего подъезда? Что она ТОГДА сделала? … Этого я не помнила. И это очень странно. Почему так? Что случилось со мной, с моей памятью?

– Мам, а как умер отец?

Я сама не знала, почему внезапно решила вспомнить об этом именно сейчас, и главное, зачем – ведь столько лет прошло, – но чувствовала, что мне очень важно расспросить об этом мать. Она подняла глаза от швейной машинки и посмотрела на меня, изобразив удивление.

– У него был сердечный приступ. Разве ты не помнишь?

Мать сжала губы и продолжила шитье. Я молчала. Я это слышала от нее уже не раз. Эту же самую фразу – слово в слово. Но сама не помнила, чтобы это действительно было так.

– В зале стоял гроб, ты разве не помнишь? – не поднимая глаз, добавила мать.

– В зале?

– Да. И приходили соседи. И все твои ребята из школы.

– Ребята из школы?

– Конечно. Они все приходили. Поддержать тебя. Ты разве не помнишь?

Я нахмурилась. Исходя их того, что я помнила о своем классе, я сильно сомневалась, что кто-то из этих «ребят» мог прийти на похороны моего отца, чтобы поддержать меня. Я хотела заглянуть матери в глаза и спросить ее, зачем она врет, но мать упорно избегала моего взгляда.

Следующие несколько недель я не оставляла попыток вывести ее на откровенный разговор.

– И мы сразу переехали в эту квартиру? Сразу, как не стало отца?

– Конечно. Она была поначалу такая неприглядная, с обшарпанными стенами и грязным потолком. Ох и долго же мы приводили ее в порядок! На это ушел не один месяц! Ты помнишь эти ужасные зеленые стены? Ну как зеленка – один в один! Кому пришло в голову покрасить их в такой цвет?

Мать явно заговаривала мне зубы.

– А тот кусок старых обоев? Как он оказался в моей коробке?

– Опять ты со своим куском! – разозлилась мать. – Выбрось его! Или лучше дай его мне – я сама выброшу.

Я не отдала ей и не выбросила тот обрывок обоев, а вернулась в свою комнату и положила его обратно в коробку – на самое дно.

Несколько месяцев спустя, уже по весне, во время прогулки я как-то неосознанно, задумавшись, впервые за много лет вышла к нашему старому дому. Я вспомнила его сразу, как увидела. Сколько раз, гуляя раньше по городу, зная и любя здесь каждое деревце, каждый цветок и каждый камень, я, тем не менее, сама не отдавая себе в этом отчета, избегала ходить в наш старый двор. И сейчас я стояла перед серой пятиэтажкой с выцветшими розовато-оранжевыми балконами. Стояла как вкопанная.