6

Деревья,

на землю из сини небес

пали вы стрелами грозными.

Кем же были пославшие вас исполины?

Может быть, звездами?

Ваша музыка – музыка птичьей души,

божьего взора

и страсти горней.

Деревья,

сердце мое в земле

узнают ли ваши суровые корни?

Федерико Гарсия Лорка. Деревья

Я сидела на берегу реки, прислонившись спиной к толстому стволу высоченного старого дерева.

«Нашего дерева».

Странно и страшно: с недавних пор моими единственными близкими существами стали деревья. Конечно, существами: ведь в них, как кровь по жилам, текут соки. А значит, деревья живые. Только с ними мне хотелось разговаривать. Деревья, в отличие от людей, обладают сочувствием и памятью. И теперь они делились со мной моим же счастьем, свидетелями которого не так давно были. А я рассказывала им о своей боли. Только им я и могла поведать свою боль.

А еще утекающей воде. Задумчиво глядела я на течение. Впрочем, нет: река не в силах унести мою боль, омыть, очистить меня от нее. Она останется во мне.

О чем я думала? Страшно признаться: ни о чем. Все та же бессмысленная пустота, как когда я лежала дома на полу, под градом сердечных осколков. Я просто с безразличием фиксировала все, что видела и чувствовала. Речка. Деревья. Камушки. Холодная земля. Пустота. Внезапно что-то странное случилось со мной. Я увидела себя, как я сижу на берегу реки, прислонившись спиной к дереву, и как мне плохо. Я больше не ощущала себя в своем теле, я словно вышла из него и теперь смотрела на него со стороны. Мне стало так жутко. Я закрыла глаза. Когда я снова их открыла, я увидела свои руки, и реку, и деревья, и землю под собой. Я судорожно выдохнула. Кажется, теперь я знаю, как сходят с ума.

Я часто приходила на берег после школы. А иногда и вместо школы. Тянула меня сюда какая-то невозможность физически оторваться от клочка земли, который помнит меня счастливой. Мне словно вновь и вновь необходимо было возвращаться туда, где не только эти деревья, но и каждый камень, каждая сухая травинка и поздний, чудом сохранившийся цветок видели мою радостную улыбку. Я хотела впитать в себя остатки нашего с Димом летнего счастья, которое словно до сих пор витало где-то здесь, в прозрачном холодном воздухе. Казалось, только это и соединяло меня с жизнью.

Самое трудное и мучительное, практически невозможное – это мысленно отпустить то время, когда ты был счастлив. И отпустить его без всякой гарантии, что счастье к тебе еще когда-нибудь вернется. Необходимость прощаться с ним, не по своей воле окунаясь в новую пору своей жизни, в которой – ты точно знаешь – уже не будет той радости, что еще так недавно кипела в твоей груди – это хуже, чем смерть. «Мы все умираем молодыми», – вспомнила я строку из песни, которую мы с Димом частенько слушали, разделив одни наушники на двоих, соприкоснувшись головами и мыслями. Я и не думала тогда, что это про нас.

Жизнь чертовски жестокая штука – вот что я поняла. Иногда нам и правда приходится «умирать» – вот такими молодыми и красивыми. Без надежды снова воскреснуть. Такой я себя и ощущала – умершей. Там, под «нашим» с Димом деревом, в свои четырнадцать с небольшим лет я закопала свое разбитое сердце. Пусть лежит здесь. Все равно оно мне больше не пригодится.

***

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла…

А. Ахматова «Реквием»

«Я мешок, наполненный слезами. Только тронь».

Сначала больно было так, что я даже плакать не могла, хоть мне этого и хотелось. Я знала – мне стало бы легче.

А потом пришли слезы. Много слез. Нескончаемые потоки слез. Любое слово, любое движение и даже чей-то взгляд в мою сторону – в те дни я могла расплакаться от чего угодно. Я без конца прокручивала перед мысленным взором картинки наших с Димом встреч: наше пронзительно-счастливое, клубнично-сливочное, одуванчиковое лето, вместе с колесами того злосчастного «байка» так стремительно и страшно закатившееся куда-то в ад. Наша любовь лежала теперь где-то, раненая, в кирпичах и арматуре, заваленная ворохом сухих жухлых листьев, похоронивших ее под собой.

Я без конца мучила себя мыслями о том, как такое могло произойти. Ведь в моих руках было счастье. То самое, обещанное. То самое, выстраданное. Счастье, за которое я заплатила годами отчаяния и слез. Почему все закончилось так? Я возненавидела Судьбу и все небесные силы за то, что они отняли у меня Дима. Лишившись его, я словно вторично осиротела. Горечь утраты после смерти отца не отпускала меня столько лет… А теперь еще и Дим… Странно: в моей душе словно связались воедино эти две разные боли, усиливая одна другую. Страдая от утраты Дима, я вновь, с утроенной, нет, с удесятеренной силой прочувствовала и ту давнюю саднящую боль – боль от утраты отца. Старая боль никуда не уходит – вот что я поняла. Она сидит где-то глубоко внутри тебя и возвращается, когда новая боль ее призовет… Тебе только кажется, что ты все это пережил и забыл. Пока все хорошо, ты действительно в это веришь. Но стоит только чему-нибудь случиться, как ты начинаешь переживать не только из-за этой новой ситуации: все старое вдруг сразу вспоминается и погребает тебя под собой, словно огромный снежный ком.

Поднимая в небо свои заплаканные глаза, я с упреком вопрошала:

«Почему это опять случилось со мной? Ведь я уже мучилась и страдала раньше… и вот опять? За что? Почему именно я? Неужели я обречена на одиночество? Неужели я обречена терять всех, кого я люблю? Неужели нет и не будет для меня на этой земле никакого счастья? Неужели теперь, в пору расцвета моей жизни я должна быть вот так срублена под корень? Неужели я всего лишь этот свернувшийся и плачущий человеческий комочек, осиротевший и всеми оставленный, – не более?»

Все, что со мной происходило, все, что я успела к своим годам пережить, казалось мне какой-то дичайшей несправедливостью. Я всю жизнь только и делаю, что теряю. Я всю жизнь плачу. Захлебываюсь в своих слезах. Так будет всегда? За что? Неужели это все, что ждет меня в этой жизни? Серьезно?

Получалось, что так. Словно меня выбрали на роль вечной страдалицы! Сначала ушел отец. И вот теперь еще и Дим… Я только и делаю, что теряю – всех, кого я люблю и кто мне дорог. Я теряю их всех, а взамен приобретаю лишь отчаяние и одиночество. Они все уходят от меня – в смерть или просто в неизвестном направлении. Все, кого я люблю. Все, что мне остается – видеть сны о них. Любимые люди, уходя от меня навсегда, становились моими сновидениями. Моими мучительно-сладкими сновидениями. Я часто видела один и тот же сон – и тогда, и в последующие годы:

Мы с Димом в каком-то заброшенном здании, похожем на ту старую фабрику, на территории которой все и произошло.

Мы сидим на полу, лицом друг к другу. Вокруг нас валяются осколки битого стекла и куски содранной старой краски грязно-голубого цвета. Нас окружают обшарпанные стены.

Я кричу Диму сквозь слезы и волосы:

– Почему ты ушел от меня тогда? Почему ты уехал? Почему оставил меня здесь одну? Ведь ты же обещал, что мы уедем вместе! Что ты никогда меня не бросишь?

Дим сокрушенно опустил голову. Он долго молчит, прежде чем ответить:

– Я не мог себе простить, что сам, своими руками, по своей глупости и бесшабашности изуродовал тебе жизнь.

Я понимаю, что он хочет этим сказать. Я знаю его, как себя саму. Но он ошибается.

– Дим, все неправильно решил. Рана на теле давно зажила. А душа – нет…

Я протягиваю руку, чтобы погладить его по щеке, по которой текут слезы. Но Дим отдаляется от меня, проходит сквозь стену, улетает все дальше и дальше.