«Ребенку-котенку:

Послушай меня. Прости. Я сейчас уйду. Я могу быть очень далеко, но ты должна знать, что я есть и что я тебя люблю. Я буду думать о тебе каждый день».

Свернув записку, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Don’t you cry tonight, I still love you baby,

Don’t you cry tonight.

Don’t you cry tonight, there’s a heaven above you baby,

And don’t you cry tonight.

«Такая девочка, как ты, не должна плакать. Никогда…» Но по моему лицу текли слезы – снова текли, как несколько лет тому назад. И это было только начало.

Добрая санитарка с сочувствием рассматривала меня.

– Только не придумывай себе ничего, слышишь! Он спрашивал о тебе каждый день. Он хотел тебя увидеть. Он рвался к тебе, но ему не дали. – Она поглаживала меня по плечу. – Очень хороший парень. Да ты итак это знаешь.

Я молча кивнула – куда-то в пустоту. Я не видела ее лица из-за пелены слез.

***

Разодранное бедро – это ерунда. Позвоночник, поясничный отдел. Смещение позвонка. Вот почему мне было так трудно шевелиться. И так больно. Вот почему моя реабилитация растянулась на бесконечные недели. Мне пообещали, что слегка хромать я буду еще долго. Даже когда заживет бедро. Последствия тоже на всю оставшуюся жизнь, как и шрам. Может быть слабость в ногах и боль. Мне было плевать на это.

Меня выписали из больницы через три недели после аварии, и мать забрала меня домой. На все мои расспросы, где Дим и почему он не приходит, мать, поджав губы, упрямо и ожесточенно молчала. Я поняла, что от нее не добиться ни слова.

Это ужасно, когда ты ограничен в движениях! Когда тебе нужно ехать, нужно идти, но ты не можешь! Только через неделю томительного ожидания, немного окрепнув и воспользовавшись отсутствием матери, я, отыскав бумажку с адресом, поехала на поиски Дима. Нога еще плохо слушалась и, выходя из автобуса на вокзале, я чуть не свалилась с высокой подножки под колеса. Я никогда не была в его городе – Дим всегда приезжал ко мне сам. Но я нашла его дом почти сразу. Словно сердце подсказало мне: вот эти бледно-зеленые обшарпанные стены, вот эта покрытая серым шифером крыша, вот этот небольшой палисадник с покосившимся деревянным заборчиком. Словно я уже когда-то видела то, что каждый день видел своими глазами Дим. Словно я смотрела на мир его глазами. Я потянула на себя старенькую дверь, и она чуть не сорвалась от петель, грустно скрипнув ржавой пружиной.

В подъезде не горела лампочка, и я держалась за стену, поднимаясь по ступенькам. Лифта не было, и каждый шаг наверх давался мне невероятным трудом. Остановившись на втором этаже, возле железной двери, я потянулась к кнопке звонка. Я звонила долго. Дверь никто не открывал. Прильнув к ней ухом, я попыталась услышать хоть какие-то звуки по ту сторону. Я поняла, что не слышу звонка, и мне пришло в голову, что он наверняка не работает. Тогда я со всех сил заколотила по двери. На мои долгие отчаянные стуки открылась соседняя дверь, и на площадку выглянула старушка в желтом плюшевом халате. От нее я узнала, что Дим с матерью уехали, насовсем, еще по октябрю.

– Жалко, такие хорошие люди. А сын-то у нее какой, а? Золото-парень! Всегда помогал мне затаскивать наверх тяжелые сумки с продуктами.

– Да, мой Дим… Он такой… – прошептала я так тихо, что сама не услышала своих слов. Мои губы и подбородок задрожали. – Куда они уехали? Адрес оставили?

Старушка сделала шаг навстречу, в порыве внезапной подозрительности вглядываясь в темноте в мое лицо.

– Не оставили. Почем знаю, куда? Наверно вернулись к себе на юг. К морю.

Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Силы внезапно оставили меня. Не помню, как я вышла из подъезда. Не помню, как пришла на автовокзал. Я нашла себя уже сидящей в автобусе, уезжавшем прочь из Диминого города.

Дома матери хватило беглого взгляда, чтобы все понять.

– Знаю, ты ездила к нему. По глазам вижу.

Я с вызовом задрала подбородок.

– Да. И еще поеду! Поняла?!

Какое-то время мать молчала. А потом горестно вздохнула.

– Ты должна быть благодарна судьбе, что вы расстались. Лучше так. Такая юношеская любовь быстро проходит и никогда не доводит до добра.

«Дим, тебе не за что себя винить. Ты мне ничего не сделал, ничего плохого. Раненое тело – это такая ерунда, по сравнению с тем, как другие люди уродуют мне душу!»

Я ушла в свою комнату, ничего не ответив матери. В тот момент я ее ненавидела.

***

Я лежала на холодном полу, уставившись в потолок, раскинув в стороны руки. Мои глаза застыли в стеклянной неподвижности. Я никогда больше не буду дышать. Мои волосы рассыпались золотой паутиной и ловили тишину. Я никогда больше не буду плакать. Недвижима и холодна, я никогда не испытаю боли.

Я лежала на полу. В груди была такая тяжесть, как будто на нее сел уродливый горбатый карлик-химера. Сидит и злобно похихикивает надо мной. Я знала – это давит на меня тот самый груз Нелюбви. Своей любовью Дим на время уменьшил эту тяжесть. Но Дим ушел, и теперь мой груз Нелюбви словно стал еще тяжелее. Еще невыносимее, чем был раньше.

А ведь совсем недавно я верила в свою счастливую звезду! Судьба улыбнулась мне, послав мне Дима. Он отогрел меня, и я ошибочно почувствовала себя в безопасности, словно растение под стеклянным колпаком. Но вот пришла злодейка-жизнь и железной рукой разбила этот колпак. И теперь Дима нет, а я лежу на полу, и я застыла в своем поражении. Я уязвлена. Я повержена. И даже плакать не могу.

Мы мечтали о светлом будущем, но как жестоко все оборвалось – в одночасье! За что с нами так? Почему именно с нами? Как такое могло случиться? Разве может быть так – что повторно разбивается уже разбитое и с таким трудом склеенное сердце?

Оно снова разбивается, с оглушительным треском, а потом…

А потом летят осколки.

Осколки, осколки…

Те самые, что уже летели когда-то. Они ведь летели и раньше, я помню. Они летели, когда умер отец. Они летели все мое детство. Я не знала, что это за осколки, а ведь это были осколки моего собственного сердца. Смерть отца разбила мне сердце. Дим заботливо и любя склеил эти осколки. А теперь они, с таким трудом склеенные, снова разлетелись во все стороны. Сейчас мне казалось, что они сыплются на меня с самого потолка, а мне до такой степени на все наплевать, что я даже не думаю уворачиваться.

Как трудно лишаться того, что тебе так дорого! Это как отрывать от себя кусок себя.

«В моей жизни такого уже не будет. Никогда», – встав на следующее утро и посмотрев на небо, осознала я.

Я понимала, чего я лишилась, потеряв Дима. Мои опасения подтвердили поля, по которым мы когда-то гоняли, и которые теперь выглядели совсем по-другому – уныло и опустошенно. Как-то сиротливо. И дело не в том, что вместо золотистой пшеницы там теперь мерзлая земля… Мои опасения подтвердил и грустный лес вдалеке, вдруг ставший каким-то серым и неприкаянным. За лесом – из окна я ее не видела, но знала, что она там, – стояла та самая белая часовня, в которой Дим никогда не поведет меня к алтарю. Я была уверена, что она больше не светится так, как раньше. И никогда не будет светиться. И лес, и поля, и невидимая мне церковь были другими. Мир был другим. Я стояла у окна и смотрела, как этот мир теряет краски – как уже было когда-то. Они буквально сползали – с неба, с сухой травы, с последних листьев – уступая место глухой и безнадежной серости.

А потом пошел первый снег. Я смотрела на метущиеся хлопья и не могла заставить себя сдвинуться с места. Мне казалось, что темное покрывало безразличия, накрывшее мою жизнь, вместе со мной должно было накрыть и всех остальных людей. С удивлением понимала я, что это не так. В окно я видела, что они, как и прежде, бегают и суетятся. Я не понимала их. Куда они бегут? Куда торопятся? Кружатся, как эти метущиеся снежные хлопья? Зачем все эти лишние человеческие движения? Они надеются к чему-то прийти, чего-то достичь, воплотить в реальность свои мечты о любви и счастье? Но разве не понимают они сами тщетность всей этой бессмысленной суеты? Разве невдомек им, что итог у всего один? В жизни реальны только смерть и одиночество.