– Просто я родился и все детство провел на юге, у моря. Наверно, привык жариться на солнце, и оно наложило отпечаток на мой внешний вид: навсегда обожгло мою кожу и высветлило волосы, – объяснил Дим.

А он действительно таким и был – солнечным! Это самое правильное слово, чтобы объяснить, какой он, мой Дим, – и не только внешне, но и в душе. Кончиками пальцев я легонько касалась его лица, сама не веря тому, что видела. А он закрывал глаза под моими прикосновениями.

«Ну как такое может быть, что ты у меня такой красивый?»

Я поглаживала его светлые непослушные волосы, перебирала пальцами связки шнурков и цепочек на его шее.

– Дим, а ты точно реальный? Ты не растаешь, не развеешься, как сон?

Он улыбался моим словам и покрывал мои руки своими теплыми ладонями.

– Нет. Никогда.

Наша юношеская любовь вспыхнула мгновенно! Под сенью Дома Молодежи, внутри его обшарпанных, некогда розовых стен, любовь поймала нас в свои золотые сети. И не могло быть иначе! Я была обречена еще тогда, когда Дим догнал меня в коридоре и впервые заглянул в мои глаза. Он обрек меня на любовь тем, как он ко мне подошел: не скользил сальным взглядом по моему телу, не говорил пошленькие низкопробные комплименты. Он не смеялся надо мной и не пытался меня схватить. Вместо этого он поддержал и защитил меня.

Дим тоже сразу «попал», как признался позже.

– Я пропащий человек. Да, пропащий. Я пропал с той самой секунды, когда впервые на тебя посмотрел.

Мне нравилось в нем то, что Дим не скрывал своих чувств за циничными унизительными насмешками и деланным равнодушием, как другие парни. И не относился ко мне, как к трофею, которым можно похвастаться перед приятелями. Он был искренен и чист. Его слабость ко мне – она была очевидна. И он не боялся показать, как глубоко он «увяз», насколько любовь сделала его уязвимым. Он полностью доверился тому, что с ним происходит. Он просто взял свое сердце и без малейшего сомнения отдал его мне, совершенно не боясь того, что я могу с ним сделать.

Я помешалась на нем. Глядя на Дима, я забывала, кто я такая и как меня зовут. Я рада была это забыть. Стоя в его объятиях, запрокинув голову, я смотрела в его глубокие зеленые глаза. Я тонула в этих глазах и не хотела, чтобы меня спасали. Вокруг нас носились невидимые, но физически осязаемые токи. Меня сжимало кольцо его сильных рук. В руках Дима я впервые почувствовала, что такое быть в безопасности. А мои мечты, самые сокровенные, казалось, притаились на кончиках его длинных изогнутых ресниц…

Дим стал моей тайной любовью. Чем-то, что держат у самого сердца и скрывают от чужих любопытных глаз. Никто не знал о наших чувствах. Я не хотела, чтобы кто-то узнал. Но эти чувства были настолько сильными, что выбили почву у нас из-под ног. Они пугали нас – вчерашних детей. Мы не были уверены, что разрешается так сильно любить в столь раннем возрасте, что с кем-то еще кроме нас когда-нибудь происходило что-то подобное. Но что-то сделалось с нами – мы как будто вышли за пределы возрастных рамок. Мы словно существовали всегда – в той поре, в какой мы были. Мы стали ВЕЧНЫМИ.

***

Обычно таким тонким и ранимым романтикам, как я и Дим, встречается кто-то темный и грубый. И отношения тогда напоминают неистовую борьбу добра со злом в масштабе двух сердец, измучивших друг друга. У нас с Димом все было не так. Это не была сложная любовь двух воюющих непримиримых противоположностей. Это была любовь двух родственных душ. Мы часто думали об одном и том же и понимали друг друга без слов. Мы оба любили рваные джинсы и старый добрый рок. Мы были удивительно похожи. Мы были одинаковые. Мы были родные. Каким-то чудесным, невероятным, непостижимым образом мы умудрились найти друг друга в этом мире! Мы словно сломали законы Вселенной и все-таки встретились. Мне самой в это не верилось.

Уже около двух лет до того, как мы встретили друг друга, Дим занимался в музыкальной студии по классу гитары в нашем Доме Молодежи. В те дни, когда наши уроки пересекались, мы встречались там и после занятий долго гуляли. А потом Дим провожал меня до дома, а сам отправлялся на автовокзал, чтобы уехать к себе – он жил в соседнем городке, в часе езды от нашего. Я спросила его однажды, почему он не пошел учиться играть на гитаре в своем городе. На что Дим ответил, что в нашем Доме Молодежи лучшие педагоги – он выяснял. Я подумала, что если бы не тот мюзикл и не мое дикое желание петь, я никогда бы туда не пошла… Я обняла Дима, прижавшись щекой к его груди. Я с ужасом поняла, как легко мы с ним могли и не встретиться, никогда не узнать друг друга.

Совместные творческие занятия – музыкой и вокалом – сближали нас еще больше. Иногда Дим заходил ко мне, и пока не возвращалась с работы мать, мы слушали вместе музыку. Мы любили рОковые песни, бунтарские, искренние, написанные от самого сердца. И – до сердца. До наших сердец. Нам было плевать, что они старые и немодные.

Мы тоже хотели, когда вырастем, образовать свою рок-группу и гастролировать по всей стране.

– Моя музыка, твой вокал, – беззаботно говорил Дим.

Он думал, что все так просто!

Странно, но казалось, что с Димом это действительно просто и возможно: любые дерзкие мечты, любые светлые и радостные перемены. Все, что мы только захотим. Он сам в это верил и в меня вселял уверенность в том, что все обязательно получится. Вместе мы мечтали о будущем, не сомневаясь, что оно будет светлым и радостным – а каким еще оно может быть? Мы были молодые, мы были влюбленные. Мы хотели многого достичь и знали, что вдвоем мы это сделаем.

***

Ко мне никто и никогда не относился так, как Дим. Он был первым, кому я понравилась. Первым, кто в меня поверил.

Мои способности, все то хорошее, что есть во мне, что почему-то всегда злило и раздражало других людей, Дима вовсе не ущемляло. Напротив: он любил это во мне открывать и, открыв, заботливо взращивать – как деликатное растение, нуждающееся в поддержке. И от этого хотелось становиться еще лучше!

Трепетно относился Дим к любым моим творческим занятиям. Он любил сидеть и подолгу разглядывать мои рисунки.

– В них определенно что-то есть.

От его прищуренных глаз и тона знатока становилось дико смешно.

– Нет, правда! Многие рисуют, но так получается далеко не у всех. Точнее, вообще ни у кого не получается.

Дим явно относился к моим неумелым попыткам рисования гораздо серьезней, чем я сама. Для меня это было скорее баловство, просто попытка отвлечься.

– Ты не поверишь – «бесполезное умение»! – процитировала я мать.

Его глаза возмущенно округлились.

– Да кто мог тебе такое сказать? Поверь, никто не сможет так, как это делаешь ты. Тебе обязательно нужно рисовать больше.

Мы старались видеться ежедневно. Мы просто не могли оторваться друг от друга – казалось, нам это необходимо, чтобы просто дышать. Даже когда занятий в Доме Молодежи не было, Дим все равно после школы приезжал в Город Высоких Деревьев, заходил за мной, и мы бежали гулять – куда глаза глядят. Иногда он прогуливал последние уроки, чтобы только приехать пораньше. С собой он часто привозил свою гитару. Дим выполнял свое обещание всю жизнь играть и петь для меня. За несколько дней до моего дня рождения мы сидели на полянке за моим домом, среди желтых одуванчиков.

– Посмотреть на Лену хоть один раз – это положить свое сердце на блюдо и отдать его ей! Что я и сделал.

Дим экспромтом придумывал глупые смешные стишки и напевал их мне.

– Не в рифму! Не в музыку! – моя критика была беспощадна.

– Зато от души.

Дим замолчал. И долго задумчиво смотрел на меня. Он часто вот так наблюдал за мной восхищенными глазами, ничего при этом не говоря.

– Ты такая красивая!

До него мне никто этого не говорил. Никогда. Те пошлые комплименты во дворе, конечно, не в счет. Все, что было до Дима, – не в счет.

– Ты очень красивая, – повторил он. – Но жаль, что у тебя такая стрижка. Тебе было бы так хорошо с длинными волосами.