– Николай Андреич, знаете, я от вас уезжаю, – сказал он.

– В самом деле? Куда?

– Вот.

Буланов подал Николаю Андреевичу письмо; тот развернул, прочитал и с сожалением посмотрел на ученика:

– А! В Москву! – сказал он. – Жаль… А я думал, курс у нас кончать будете… Нечего делать, отпустим вас в Москву. Только чтоб оттуда чаю и калач мне прислали… Согласны? Говорят, в Москве чай и калачи очень хороши… Слышали, господа? Наш… Боря-то… в Москву от нас улепётывает!..

Немедленно около Николая Андреевича и Буланова столпились гимназисты. Стали спрашивать, высказывали сожаление, шутили, но в этих шутках звучала нотка грусти. И вдруг раздался плаксивый голос Воинова.

– Милый! Когда ты поедешь… если увидишь мою маму, поцелуй её от меня.

Некоторые засмеялись на эту наивную просьбу.

– С удовольствием бы, – ответил Буланов, – но я твоей мамы никогда не видал. Как же я её узнаю?

– Ах, да… Жаль! – догадался Володя.

Известие о том, что Буланова скоро возьмут из гимназии, немедленно облетело пансион. А на следующее утро об этом знали уж и приходящие. Не было, кажется, человека, который бы не пожалел об этом. Боря слышал их разговоры, и приятно ему было, что он полюбился товарищам. Приятно – и вместе с тем грустно, потому что он вспоминал, что точно так же жалели они и о его друге, о Яковенко. Неужели же и он, Буланов, больше уже никогда не увидится с товарищами? Неужели это время, которое он прожил с ними, должно пропасть бесследно?

– Нет, ни за что, господа! Ни за что! – говорил Буланов горячо. – Когда мы вырастем и сделаемся большими, мы и тогда будем товарищами, мы будем помнить друг друга и, как вот теперь помогаем в переводах и в задачах, мы будем тогда помогать друг другу в делах… Мало ли что будет! Я буду, как папа, сельским хозяином…

– Колпинский будет командовать русским флотом, – подсказал Оленин.

– Не лезь! – отозвался Любовицкий.

– И откроет шестую часть света, – добавил Угрюмов.

– Угрюмов! Не лезь!

– Да полно вам, – остановили их в один голос «гаврилки-зубрилки».

– А Евлаха будет трактир держать…

– А я тогда буду… – начал Шушарин.

– Клоуном в цирке… – подсказали ему сбоку.

– Нет, зачем клоуном… Актёром буду! Меня крупными буквами на афишах печатать будут! Вот какими!.. У-о! Природа-мать!..

Шушарин привскочил на месте и развёл руками во всю ширь.

– А ты, Булаша, нас лихом не поминай, – начал Угрюмов.

– За что же лихом-то поминать?

– Мало ли, всего ведь было…

– Эх, полно! Стоит ли об этом говорить?..

Буланов махнул рукой.

– Нет, в самом деле, откровенно сказать, я частенько бываю порядочной свиньёй! – пустился Угрюмов в признания. – Да что же я с собой поделаю, коли зудит? – Он поднял кулак кверху и потряс им в воздухе. – Вот, бывало, Яковенко… удивительный был какой-то!.. Только, бывало, посмотрит… ничего не скажет, – а уж как-то совестно сделается… Ну, и перестанешь. Вот и Булаша тоже такой же… Тоже умница-разумница…

– А ты сделай так, чтоб не зудело, – посоветовал Буланов.

– Не могу!

– Ну, вот! Стоит только удержаться раз, другой… рука и отвыкнет от зуда…

Вдруг из класса с шумом и смехом выбежало несколько пансионеров.

– Ребята! Ребята! Где Булашка? – спрашивали они.

– Вот он.

– Булашка, милашка… Ты от нас уезжаешь, нас покидаешь, ёлки нашей не увидишь. У нас ведь в гимназии для пансионеров будет ёлка устроена, а тебя уж не будет. Поэтому мы для тебя особую ёлку устроили… там, в классе… нарочно для тебя…

– Наверно, какая-нибудь каверза? – усмехнулся Буланов и пошёл в класс.

Товарищи гурьбой последовали за ним. Из толпы слышался сдержанный смех. И вдруг, когда Буланов вошёл в класс и, улыбаясь, остановился посредине, смех этот разросся в здоровый, весёлый хохот. К скамейке была привязана швабра мочалом кверху; на ней висели тряпочки, цветные бумажки, кусочки мелу, губки, а наверху торчала зажжённая сальная свечка.

– Ну, ну, господа, вот ещё что выдумали!.. Вы ещё мне, чего доброго, гимназию спалите, – заметил, входя, Николай Андреевич.

– Нет, мы осторожно… Это мы Булаше на прощанье ёлку устроили… Булаша, ты не сердись: мы ведь любя… чтоб тебя посмешить, а то ты такой всё невесёлый…

Посмеялись. Разошлись. Вечером Буланову предложил Быстриевский:

– Знаешь что, Булаша? У меня к тебе есть просьба.

– С удовольствием. Какая?

– Ведь завтра будет последняя суббота перед твоим отъездом. Поедем к моим старикам в Парголово, проведи у нас воскресенье. Они так будут рады тебе!

– Благодарю. Поедем.

Но утром Буланову пришло по городской почте письмо. Почерк на конверте был незнакомый. Буланов распечатал, посмотрел на подпись и прочитал: «С. Емельянов». Радостно забилось его сердце. Он принялся читать письмо:

«Дорогой друг, если Вы желаете повидаться с нами (а я не сомневаюсь в том, что Вы этого желаете), то в настоящее время Вы можете придти к нам без всякого опасения за своё здоровье. Квартира дезинфицирована, вещи, какие нужно было сжечь, сожжены – словом, опасности для Вас нет ни малейшей. Так как наступает суббота, которою, быть может, Вы надумаетесь воспользоваться, чтобы придти к нам, я и довожу об этом до Вашего сведения. Могу опять устроить вам постель на законном основании. Марья Милиевна будет Вам очень рада. Ей хочется благодарить Вас за Ваши добрые отношения к её сыну. Сильно она, бедная, горюет по нему. Жму Вашу руку. До свиданья.

С. Емельянов».

Боря тут же решил, что он этого визита не променяет на поездку в Парголово. «Лучше совру что-нибудь Быстриевскому, а уж последней субботой воспользуюсь, как следует!» И он, действительно, соврал:

– Вот, получил письмо от папы. Он приезжает сегодня с утренним поездом, а после уроков придёт за мной. Так что ты меня уж, пожалуйста, извини.

– Жаль… Бабушка очень была бы рада…

Выждав, когда Быстриевский после классов собрал книжки и отправился в отпуск, Буланов поспешил туда, куда его ещё так недавно не пускали, а теперь ждали как родного. Когда раздался его звонок и отворилась перед ним дверь, Марья Милиевна и Сергей Михайлович уж стояли в прихожей. Только Боря переступил порог, она кинулась к нему, обхватила его руками и осыпала его голову поцелуями, а сама плакала горько, безутешно… У неё не было сына, но остался его друг – друг верный, любящий, искренний. Она это понимала и проливала над ним слёзы благодарности и слёзы скорби безысходной. Трудно было узнать её – так она изменилась, исхудала, так измучило её горе, налетевшее столь нежданно и похитившее у неё беспощадно всю отраду её трудовой жизни…

Они пошли все в комнату Марьи Милиевны. Начали обедать. Темнело. Пришлось зажечь лампу. Емельянов и г-жа Яковенко очень удивились, когда Боря сообщил им новость относительно себя, и жалели, что видятся с ним, быть может, в последний раз.

– Так всё разрушается на свете, – грустно заметила Марья Милиевна, – и не ждёшь, как вдруг рухнет… и всё пойдёт по-новому… Вот, к примеру, теперь: на что мне все эти мои службы, и уроки, и массажи? Не для кого теперь больше трудиться… Вот и ещё: единственное было утешение, что друг-то Волечкин при нас будет, – и он уезжает…

После обеда стали пить чай. Самовар на столе пускал пар и напевал пискливую песенку.

– Гостей зазывает, – усмехнулся на него Сергей Михайлович. – Говорят, у простонародья такая примета есть, будто, если самовар поёт, значит, что гости будут…

– Какие уж теперь гости? – вздохнула Марья Милиевна…

Разговор как-то не клеился, тянулся монотонно, вращаясь всё на одном, без шуток, без смеха. Как-то пусто чувствовалось теперь Буланову в этой уютной комнатке: не было у стола ещё одного собеседника, при котором беседа прежде лилась так задушевно и весело.

– Барыня, вас спрашивают, – объявила коридорная прислуга, просунув голову в дверь.

– Меня? – удивилась Марья Милиевна и выпрямилась, вглядываясь в даль.