Твой отец

П. Буланов»

После этой подписи следовала приписка дрожащим старческим почерком:

«Mon cher petit ami! Gardez votre santé. N’oubliez jamais: la santé s’en va au galop et revient au pas.

Toute à vous

J. M.»[59]

Боря прочитал это письмо и – странное дело! – в первые минуты он не радовался тому, что скоро будет жить вместе с отцом и с матерью. Он подметил это и старался пристыдить себя, старался принудить себя посмотреть радостно навстречу предстоявшей ему в жизни перемене – но не мог… Ему жаль было гимназии: он так уж привык к ней. Здесь он пережил сладость первой дружбы и горе вечной разлуки с любимым товарищем; здесь его все полюбили; здесь ему всё близко как родное… Он стоял у своего шкафика, перечитывая письмо несколько раз; потом он хотел положить его в пачку, в которую были связаны все письма, полученные им от родителей, и, развязав её, стал перебирать их. Вот первое письмо отца. Боря развернул его и перечитал:

«Дорогой сын мой, Боря!

Вот уж четвёртая неделя, как ты уехал от нас, а я только теперь в первый раз собрался написать тебе. Извини, друг мой. Дел было по горло: сначала молотьба, потом копка картофеля… Замотался совсем. С раннего утра до позднего вечера всё по хозяйству. Иногда даже обед мне привозили в поле или в ригу. Больше никаких новостей у нас здесь нет. А вот твои новости не очень-то нас порадовали, из второго твоего письма мы видим, что ты склонен сойтись с мальчиками, которые, как ты сам видишь, тебе вовсе не компания. Зачем ты поехал к Быстриевскому, когда сам же признаёшь, что он франт и вообще испорченный мальчик? И делал у него то, чего не следовало: курил, стрелял, катался на лодке. Мог бы потонуть или простудиться. Хорошо ещё, что всё прошло благополучно. От Оленина также надо держаться подальше. Что же касается того рубля, который он у тебя взял, то ты лучше ему не поминай про этот рубль: может быть, он когда-нибудь сам устыдится и отдаст тебе свой долг. Я не понимаю, почему тебе так нравится Шушарин. Может быть, он и добрый человек, не спорю, – но всё-таки у него голова пустая, один только ветер в голове. И его слово „декламарация“ вовсе не остроумно. Ничего также нет остроумного в том, что он склоняет tamen, taminis[60] по образцу flumen, fluminis[61], потому что других, незнающих, он только сбивает этим. Ты восторгаешься поступком Сычёвского. Ты пишешь мне, что он нарочно сбрил себе всю голову догола для того, чтобы ему нельзя было ходить в отпуск и чтобы сидеть в гимназии и учиться. По-моему, это просто глупо и только доказывает его бесхарактерность. Что за странное, вынужденное прилежание? Неужели нельзя оставаться в гимназии и учиться, не уродуя себя для этого нарочно! Порадовало меня, однако, то, что ты удержался и не присоединился к остальным безобразникам, когда они устроили бенефис вашему „Фей Феичу“, как вы его называете. „Над старостью смеяться грех“, – говорится в знаменитой комедии „Горе от ума“, которую ты со временем будешь изучать. Но и над „молодостью“ смеяться также не хорошо. Ты отлично сделал, что заступился за Ша, когда его вышучивал и щёлкал Угрюмов. Чем, в самом деле, виноваты такие чудаки как Ша, Добрый, Любовицкий, что они наделены от рождения тою или другою особенностью или странностью? Истинные основы товарищества заключаются во взаимном уважении, во взаимной любви товарищей; все между собой равны, величаться не должно друг перед другом. Раздражительность, рыжие волосы, веснушки, принадлежность к еврейской нации – разве всё это поводы к насмешкам и унижению? Добрый для тебя и для всякого другого ученика – прежде всего не еврей, он прежде всего товарищ; Ша – прежде всего не рыжий, он прежде всего такой же воспитанник, как и другие. Поступили они в гимназию за тем же, за чем и остальные – т. е. учиться; вместе с остальными живут, едят, пьют, спят; платятся за них такие же деньги, как и за прочих. В чём же заключаются преимущества этих прочих? Какие такие привилегии дают им право мучить, изводить тех несчастных? Да, положительно несчастных. Мне даже больно думать о них; а тебе, Боря, полагаю я, и подавно должно быть жаль их, если ты видишь воочию их страдания. Друг мой, прошу тебя, береги их и сам устраняйся от дурных примеров и дурных товарищей. Не делай им зла, но и не сближайся с ними очень, а сам, напротив, старайся добрыми примерами влиять на них благотворно. Из всех, кого ты описываешь, очень понравились нам: Любовицкий, Воинов, „гаврилки-зубрилки“, а в особенности Яковенко. Вот к этим держись поближе: от них не увидишь и не услышишь ничего дурного. В этом я уверен. Во всяком случае, хорошо то, что ты в письме своём подробно описал, как тебе живётся. Пиши почаще и побольше. Мы очень интересуемся каждой твоей строчкой. Пиши вполне откровенно всё. Если расскажешь хорошее – похвалим, а дурное что – пожурим, дадим совет от чистого, любящего сердца. Благословляет тебя и целует крепко, крепко твой отец

П. Буланов»

«Вот и я припишу тебе несколько строк, милый, дорогой, ненаглядный мой Бобочка! Первый и главный мой совет: молись. Молись, дитя моё, чаще и усерднее. Помни Бога. Он помощник и покровитель во всех делах. Он наставит тебя на добрые мысли, Он вселит мир и радость в твою душу. Из товарищей твоих мне особенно нравится Яковенко именно потому, что любит молиться. А кто молится, у того и душа чиста. Очень буду рада, если ты, моя крошка, подружишься с ним. Целую тебя несчётное число раз. Да благословит тебя Господь Бог.

^{Твоя мама»}

Перечитывая это письмо, Боря почувствовал, что ему стало совестно. Потому совестно, что в нём за несколько минут до того не было радости, что он скоро поедет к родителям и будет жить с ними. Столько любви к нему, столько заботы светилось в этих строках, папа и мама так пеклись, молились о нём, а он – стоило ему пожить три месяца в чужих людях – он уже стал привыкать к ним, к этим чужим людям, и так привык, что своё, родное казалось ему чем-то отдалённым, чем-то давно минувшим… Перебирая письма, он мысленно журил себя; он поймал себя на холодности к отцу и к матери и, поймав, не хотел простить себе этого равнодушия. Но вдруг он покраснел до ушей и впился глазами в одно из писем. Оно было порядочно помято: видно, долго носил его Боря в кармане, прежде чем переложил в общую пачку. Написано оно было к нему в середине октября. В этом письме отец укорял его именно в равнодушии:

«Письмо твоё, Боря, которое я только что получил, немало огорчило нас. Ты сообщаешь мне, что у вас товарищи, играя, ставили друг другу баллы по любви, и что тебе наставили пятёрок, один только Угрюмов оценил тебя тройкой. И так восторгаешься ты этим успехом, так обрадовался ты, узнав, что тебя товарищи любят, так много думаешь о себе самом и так сильно радуешься за самого себя, что забыл про мать: ты в письме даже поклона матери не послал. Это нехорошо, Боря. Такого легкомыслия я от тебя не ожидал. Мама так расстроена, у неё разболелась голова, и она не может, да и не хочет сегодня приписать тебе в моём письме. Пиши, не забывай нас.

P. S. Новость, и очень неприятная: на прошлой неделе умерла твоя кормилица и няня Акулина Степановна. Ходила в баню, день был ветреный, она простудилась и через несколько дней умерла. Похоронили её у самой церкви, под берёзой».

Перечитав это с неприятным, тяжёлым чувством, Боря спрятал связку писем в шкафик, но нового, последнего письма не положил в пачку, а взял его с собой и пошёл по камере. Он хотел поделиться своею новостью с другими.