Вскоре с лестницы послышалось пение. Заунывно звучал голос псаломщика: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!» И звуки печального напева надрывали сердце. К ним присоединялся шум шагов по лестнице. Боря заглянул в дверь подъезда. В глазах у него мелькнуло лицо Сергея Михайловича, осторожно спускавшегося вниз; за ним мелькнуло что-то белое… То был гроб… Боря кинулся вперёд, слабый крик вырвался из его уст, в глазах мутилось, что-то давило, душило… Он обхватил руками Волину маму, когда она поравнялась с ним, и, припав к ней головой, горько плакал… И она также рыдала, наклонившись к нему и покрывая поцелуями его голову…

Боря не помнил, как поставили гроб на дроги и как похоронная процессия двинулась с места. Он очнулся только тогда, когда они приближались к гимназии. Тут он вспомнил, что его могут увидеть и задержать, а потом могут и наказать за самовольный уход. Но ему было всё равно, только бы позволили проводить Яковенко до кладбища…

Перед гимназией ученики были выстроены в ряд в ожидании, когда провезут покойника. Так как опасно было провожать его, то хотели помолиться за него только издали. Поравнявшись с подъездом гимназии, дроги остановились. Гимназисты обнажили головы. Священник отслужил литию. Боря ничего не замечал, что происходило вокруг него: услышав заунывное пение, он уже вновь погрузился мыслями в своё горе. А между тем если бы он обратил внимание на то, что делалось по сторонам, он заметил бы среди учеников волнение: на него кивали, указывали, перешёптываясь. Как только окончилась лития и дроги двинулись дальше, к нему подошёл Иван Фаддеич и сказал:

– Вот вы где, Буланов! А я-то вас ищу.

Боря поднял глаза на Ивана Фаддеича и взмолился:

– Иван Фаддеич, позвольте… Я только проводить…

– Нет, нельзя, идите в гимназию.

– Пожалуйста, Иван Фаддеич!..

– Нельзя, нельзя.

Буланов попробовал было не послушаться и сделал шага два вперёд, к дрогам. Но Иван Фаддеич взял его за рукав. Буланов рванул руку. Тогда Иван Фаддеич взял его уж не за рукав, а за руку и повёл с собой к подъезду.

– Господи! Что же это такое?.. Отчего же? – жалобно ныл Буланов, нехотя подвигаясь за воспитателем.

Начались расспросы, каким образом он ушёл, входил ли в квартиру, да неужели он не знал, что это не позволяется, да как он не подумал, что может и сам заболеть, и в гимназию занести дифтерит. Он на всё отвечал неохотно: ему было всё равно… Одна только мысль тяготела над ним, давила его как тяжёлый кошмар… Через час ему сообщил Иван Фаддеич:

– Буланов, идите к директору. Он видел, что вы шли за гробом, и желает знать, как вы попали туда… Хочет сам с вами поговорить.

Буланов пошёл в кабинет директора. Там, кроме Смарагда Исаевича, он застал и инспектора.

– Скажите, пожалуйста, Буланов: вам известно, что пансионеры не могут отлучаться из гимназии без спроса и без отпускного билета? Знаете вы это?

– Знаю.

– Ну, а вы как же ушли? Без спроса?

– Да.

– И без отпускного билета?

– Да.

– Как же это так? Разве это хорошо?

– Может быть, и не хорошо… Только я…

Буланов запнулся на секунду, заморгал глазами и, уже в слезах, продолжал:

– Я так любил его…

– Да, да… Мы знаем: вы добрый мальчик, вы хороший мальчик… Вы любили покойного. Но сами-то о себе вы не подумали. Во-первых, вы потихоньку, обманным образом убежали. Разве это хорошо?

– Нет, не хорошо, – прошептал Буланов.

– Ну вот видите. Затем пошли вы в заражённую квартиру и не подумали, что можете заразиться и сюда занести болезнь…

– Нет, я знал… Только я… я так любил его…

– Смотрю я на вас: добрый вы мальчик, хороший мальчик… – сказал вдруг Смарагд Исаевич дрожащим голосом, – только ещё глупенький… – прибавил он, смеясь, и слегка ущипнул Борю за щеку. – Идите. Да помните, что и добрый всегда должен быть благоразумным.

Ласка ободрила Буланова, и он уже смелее признался:

– Да меня туда не пустили!

– И хорошо сделали. По крайней мере, вы теперь безопасны и для самого себя, и для других товарищей.

Когда Буланов вернулся в класс, его стали расспрашивать, что говорил с ним директор, и очень удивились, когда узнали, что за такой крупный проступок, как самовольный уход из гимназии, Буланов не наказан.

– Это, должно быть, за то, что ты хороший товарищ, – высказал своё предположение Путилин.

– Как? Не ты ли говорил, что он нехороший товарищ? – удивился Оленин.

– Когда это?

– А когда он только что поступил.

– Ну да, – вспомнил Путилин, – тогда я думал так, а теперь этак.

– Ым-гм, это хорошо: сегодня Фёкла, а завтра свёкла?

– Молчи, не твоё дело!

– Нет, что и говорить, Булаша ха-аррроший парень! Это уж всему миру известно.

– Что? Перехватил? – осведомился Угрюмов.

Вдруг все встрепенулись и рассыпались по своим местам: в класс направлялся учитель.

Для Буланова уроки шли как-то вяло. Время тянулось медленно. Скучно было, тоскливо. Голова болела. Мысли удалялись всё к недавно пережитому. Он не мог вслушаться, вникнуть в то, что говорилось в классе. После уроков голова у него разболелась ещё сильней. Его клонило ко сну. Плохо проведённые ночи и частый плач давали себя знать. Он уселся в камере на скамейке и, вытянув локти на стол, склонил на них голову.

– Э-э-э, голубчик мой, да вы, кажется, нездоровы? – осведомился Иван Фаддеич, подойдя к нему. – Не хотите ли вы в лазарет?

– Мне что-то спать хочется, глаза очень режет, – ответил Буланов, поднимаясь на ноги.

– Сидите, сидите. Не простудились ли вы сегодня, голубчик? Утро было такое холодное… и ветрено было.

– Нет, Иван Фаддеич, я, кажется, просто устал.

– Знаете что? Идите-ка в лазарет, полежите. Может быть, ничего не окажется – тогда выспитесь хорошенько и выйдете. Вы ещё в лазарете ни разу не были?

– Нет ещё.

– Ну вот, надо и этого удовольствия отведать, – усмехнулся Иван Фаддеич.

Однако оказалось, что в лазарете удовольствия не было никакого. Ещё тоскливее стало там Буланову. Пустые кровати стояли чисто убранные, с дощечками в изголовьях. Часы мерно выстукивали секунды. Никого не было в той комнате, где фельдшер положил Буланова. Посмотрев ему горло и пощупав пульс и голову, Савелий Максимыч сказал:

– Нет, кажется, ничего нет серьёзного. Так, просто утомление. Плакали много – вот и разболелась голова. Полежите, поспите. Отдохнёте – авось и пройдёт. Да туда, в ту вот комнату, пожалуйста, не ходите: там Воинов, у него свинка, а свинка заразительна. Ну, до свиданья.

Буланов остался один, но заснуть не мог. Здесь, в одиночестве, когда его уже не развлекали разговоры и лица товарищей, он почувствовал себя ещё более одиноким, ещё сиротливее. Мысли его улетали туда, в уютную меблированную комнатку Марьи Милиевны; ему вспоминались дни, которые он проводил там, и не верилось, что тем дням больше уж не вернуться…

Вдруг скрипнула дверь. Буланов повернул к ней лицо. На пороге стоял Воинов в сером халате и туфлях. Левая щека у него была обложена ватой и завязана.

– Ты что, Воинов? – спросил Буланов.

– Скучно… – пропищал тот.

– И мне, брат, тоже скучно, – вздохнул Боря.

Воинов подошёл к его кровати и сел на неё. Буланов не отослал его от себя. Он рад был поговорить, поделиться своим горем, своею тоской.

– Где-то моя мама? Скучно мне без мамы… Вдруг, если я умру… – заныл Володя и заплакал.

Плакал и Буланов. Оба они плакали – каждый о своём, но обоим им вместе как-то было легче.

«Милый Боба!

Очень порадовались мы с мамой твоему письму, в котором ты извещаешь нас, что поправился и вышел из лазарета. А прежде твоё письмо, присланное неделю тому назад, порядком напугало нас всех. Госпожа Мелине плакала несколько дней, сидя в своей комнате, и даже немного прихворнула; только теперь она успокоилась и стала чуть-чуть веселее. Нервная астма – очень неприятная болезнь; видно, ты очень тревожился, не спал ночи, плакал, – вот она и посетила тебя. Держи нервы покрепче, не давай им воли, не унывай. Что же делать? На всё воля Божья. Конечно, жаль твоего друга. Я хоть его не знал лично, но уж по твоим рассказам он очень нравился мне. Но подумай: слезами горю не помочь. Бог даст, сойдёшься с кем-нибудь так же и будешь иметь нового друга. Впрочем, нового друга ты будешь искать себе уж не в Петербурге, а в Москве. Мы решили переехать на зиму в Москву и перевести тебя в которую-нибудь из московских гимназий. Мама что-то всё прихварывает, ей необходимо перебраться поближе к докторам. Да и по тебе она сильно скучает, не может привыкнуть без тебя. Итак, лето мы будем проводить в Булановке, а на зиму станем переезжать в Москву. Ты будешь учиться в гимназии, жить будешь дома: поместим мы тебя в число приходящих учеников. Я буду уезжать в деревню раньше вашего, к началу полевых работ, немедленно после Пасхи, а возвращаться в Москву буду в конце сентября или в начале октября, по окончании картофельной копки. Словом, всё устроится по-новому. Скоро, числа 22, я приеду в Петербург и возьму тебя из гимназии. Рождественские праздники проведём вместе в деревне; а между Новым годом и Крещением займёмся укладкой, уборкой и переездом в Москву. Больше не пишу. Надо оставить местечко для M-me Мелине: она хочет приписать тебе. До свиданья, мой дорогой. Целую тебя крепко и благословляю от себя и от мамы. Будь здоров и не горюй.