Буланов молча покорился: собрав свои книжки, связал их, надел пальто и, простившись с Марьей Милиевной и с другом своим, отправился в гимназию.

Скучно, пусто казалось ему здесь без Яковенко: он так сроднился с ним… Как-то неохотно принялся он за уроки, медленно приготовил их; потом взял книгу почитать, но чтение не шло: всё думалось о том, что-то теперь там, в уютной меблированной комнатке, что сказал доктор, скоро ли поправится Воля, скоро ли они опять увидятся и заживут вместе… Думалось и о лете – как отдохнёт в деревне Марья Милиевна от своих тяжких трудов и как приедет к ним хоть ненадолго бородатый добряк Сергей Михайлович…

Но это были всё мечты, и не суждено им было осуществиться. Для Буланова протянулись пять дней томительного одиночества и скуки, а на шестой ему стало известно, что его друг умер от дифтерита… Эта весть точно иглой пронзила его сердце. Он словно остолбенел, когда услышал её… Он долго стоял неподвижно, ничего не видя пред собой. Потом он почувствовал, что что-то подкатывает ему к горлу точно клубок какой-то, и давит горло и мучительно теснит сердце… А в сердце какая-то пустота, тоска, что-то ноет, тянет… Никогда ещё не испытывал он ничего подобного… Ему стало легче только тогда, когда слёзы выступили на глаза и хлынули по щекам. И долго сидел он на окне, тупо глядя на широкий гимназический двор, но ничего не видя на нём, – сидел с тою же болью в сердце, с тою же тоской, чувствуя, что от него оторвалось что-то для него необходимое, что он потерял кого-то, очень ему близкого, дорогого…

– Что? Жалко? – услышал он вопрос у себя над ухом.

Он обернулся. Около него стоял Быстриевский и глядел на него сочувственным, добрым взглядом. При виде его Буланов почувствовал к нему что-то вроде благодарности. Он ничего не ответил Быстриевскому, а тот продолжал утешать его:

– Не горюй. Ничего. Теперь мы будем друзьями. Хочешь?

И опять Буланов ничего ему не ответил. Глядя на него, он только подумал, какое же сравнение между ним и Волей, и может ли Быстриевский заменить ему Яковенко.

– В самом деле, будем друзьями? – приставал Коля.

– Может быть… Не знаю…

– Мне бабушка и дедушка всё твердят, чтоб я с тобой подружился… чтоб непременно… Я и сам знаю, что ты хороший парень. Ты им очень понравился. Бабушка вышивает тебе закладку для книжки…

– Благодарю.

– В субботу едем в Парголово? Они будут очень рады.

– Может быть… Впрочем, не знаю, можно ли будет…

– Можно! Тебя не накажут: тебя никогда не наказывают, ведь ты умница-разумница. А у меня пока колятины ни одной нет и, надеюсь, не будет. Так что и меня пустят. Поедем?

– Может быть… не знаю.

Собственно, теперь Буланову вовсе не хотелось этого. Не до того ему было. Ему и говорить было трудно. Он с усилием слушал, что говорил ему Быстриевский, и напрягался, чтобы ловить его слова и понимать их. Мысли его были заняты другим: он думал о том, что делается в меблированной комнатке, где он оставил своего друга на диване, и где тот должен теперь лежать уж на столе… Только туда его и тянуло… Он улучил минуту, когда Быстриевский отошёл от него, и направился к Николаю Андреевичу.

– Николай Андреич, позвольте мне пойти… – протянул он жалобно.

– Куда, мой друг?

– Туда… к Яковенко…

– Ой, нет, голубчик, нельзя! Что вы это выдумали? К дифтеритному разве можно? Там теперь вся квартира заражена. Сами можете заболеть.

– Что же это такое!? Ах, как мне туда хочется!.. – тоскливо заныл Буланов, отходя от Николая Андреича.

И потянулось для него время ещё скучней, ещё томительней. Пойти к Яковенко, проститься с ним – не позволяли. А это было единственное, чего хотелось теперь Буланову: хотелось взглянуть на этого милого, доброго мальчика, на черты его лица, на его глаза, улыбку… хотелось поделиться своим горем с людьми, которым оно так близко должно быть, которые и сами горюют, наверно, так же, как и он.

И он ушёл туда…

Он ушёл утром того дня, на который были назначены похороны Яковенко. Когда пансионеры шли из столовой, от чая, Буланов отстал в швейцарской и спрятался за вешалкой. Так как было рано, всего восьмой час в начале, швейцар был ещё в своей комнатке. Убедившись, что никого нет, Буланов пробрался к шкафикам, в которых хранились пансионерские пальто, достал дрожавшею рукою второпях своё, схватил фуражку и башлык и, кое-как накинув на себя всё это, направился к дверям подъезда. Вдали послышались чьи-то шаги. Буланов кинулся быстрее вперёд, рванул дверь, проскользнул в неё и был уж на улице. Сердце его сильно билось и стучало. Пробежав до угла, Буланов оглянулся. У подъезда никого не было: значит, никто не догонял его, его не заметили… «Может быть, не заметят и потом, – утешал себя Буланов. – Вернусь так же, как и ушёл, потихоньку…» Нащупав в кармане двугривенный, он нанял извозчика, который скоро доставил его к тому дому, где жили Сергей Михайлович и Марья Милиевна. Сунув извозчику деньги, Боря бегом поднялся по лестнице. На площадке он увидел крышку гроба, обитую белым глазетом. Она стояла, прислонённая к стене. Вид её заставил его вздрогнуть. Запыхавшись, весь дрожа, он взялся за ручку звонка и дёрнул… Ему отворила горничная девушка, но заслонила ему дорогу собой, когда он хотел пройти в коридор.

– Вас не велено пущать, барин, – сказала она.

– Как не велено?

Борю даже досада взяла. Он не мог представить себе, чтоб его не пустили к Воле, к его другу.

– Так вот, не велено… Никого не велено пущать: потому – дегтярит… опасно.

– Не может быть! Позовите сюда барыню или Сергея Михайловича…

– Уходите, Боря, отсюда! Уходите сейчас же! Слышите? – послышался из коридора строгий голос.

То был голос Марьи Милиевны. Он звучал настойчиво, не допускал возражений. Но Боря возразил. Капризным тоном требовал он:

– Но отчего же?.. Я хочу видеть Волю… Я хочу видеть Волю!.. Я хочу проститься с ним… Пустите меня к нему!

– Не могу и не пущу! Я знаю, что вы добрый, милый, хороший, что вы очень любили Волю… Но не могу вас пустить. Не смею.

– Но отчего же? Нет, я войду.

– Что вы! Вы сами можете заболеть!.. Сергей Михайлыч! – кликнула она громко.

Явился Сергей Михайлыч, взял Борю за плечи и выпроводил его легонько на площадку лестницы. Притворив за ним дверь, он сказал ему через неё:

– Друг мой, прошу вас, будьте благоразумны, уходите скорей. Нам уж и то тяжко потерять Волечку… Что же, вы хотите, чтоб мы и вас потеряли?

Буланов ничего не ответил. Им овладело какое-то упрямство. Он не хотел понять, даже допустить не хотел, чтобы ему было опасно проститься с покойным другом своим. Ему казалось, что его не хотели пустить просто, без всякой причины. И обидно было ему… А когда у него мелькнула мысль, что все его старания были тщетны и что ему больше никогда не увидать Волю, тоска снова словно буравом засосала у него в груди, и слёзы скорби, слёзы обиды, слёзы злости ручьями полились из глаз. Он припал лицом к стоявшей тут крышке гроба и рыдал долго, неудержимо…

Когда прилив горя и обиды поулёгся в нём, он спустился вниз и остался ждать на улице. Он хотел видеть, как его друга вынесут и повезут; он намеревался проводить его до кладбища. Холодно было ему стоять; ветер выл, метался и рвал с него башлык. Но он всё-таки не уходил: он твёрдо решился проводить Волю. Это он считал своим долгом – долгом верного товарища и друга.

Стоя на улице, Буланов видел, как приближались к подъезду похоронные дроги, запряжённые парой кляч. На дрогах сидели четыре факельщика в обтрёпанных чёрных плащах с капюшонами и в измятых цилиндрах. Боря догадался, за кем приехали они. Остановившись у подъезда, они слезли с дрог, сняли чёрные попоны и нарядили в них лошадей; потом взяли фонари и зажгли в них свечи. Видел также Боря, как приехал священник. Он думал: неужели не приедет никто из гимназии на вынос покойника, неужели дифтерит так опасен, что его следует так бояться? И он не ошибся: никто не приехал. И жалко было ему своего друга, которого провожали и хоронили так бедно, которого боялись… боялись этого тихого, слабенького мальчика, который никогда и никому не сделал зла, не сказал даже обидного слова!.. Грустно и больно было ему за своего друга…