– Они какие-то злые… Господи! Неужели надо непременно быть злым, чтобы доказать своё мнение? – вздыхал Яковенко.
Итак, Буланов не один раздумывал. У него был единомышленник. Пошептавшись немного, они замолкали. С этих коротеньких бесед и началось их сближение. Яковенко был вообще неразговорчив, да и Буланов не принадлежал к особенно болтливым. Впрочем, им и не нужно было расплываться в длинных рассуждениях: они и так понимали друг друга, и ясно становилось им обоим, что они сходились в мыслях и желаниях.
Так, вполне естественным путём, началась и крепла их дружба. Мало-помалу, под влиянием невольного влечения к Яковенко, а также под влиянием писем отца, Буланов стал отстраняться от прежних своих близких, и то, с чем он ещё незадолго находил возможность примиряться, стало уж казаться ему в них неприятным и не заслуживающим не только подражания, но и поддержки. Он даже удивлялся себе, как он мог раньше заглядываться на них, и как могло у него время от времени являться намерение примкнуть к ним. А к Яковенко его уж тянуло всё больше и сильнее. Однажды Яковенко, уйдя в отпуск, захворал дома и после воскресенья дня три не являлся в гимназию. Буланов эти дни бродил как тень; он чувствовал, что ему недостаёт чего-то существенного, необходимого, и тосковал: тосковал и по серым глазам своего друга, и по его слабеньком голоске, и по грустной улыбке; он так привык видеть и слышать их ежедневно и по ним угадывать каждое желание, каждую мысль Яковенко, – и велика была его радость, его даже в жар бросило и сердце у него сильно забилось, когда на четвёртый день его друг явился в классы…
Правда, были среди пансионеров ещё такие, с которыми можно было бы сойтись приятельски. В первое время, не удовлетворяясь знакомством с Олениным, Буланов всё искал себе друга: видя, что близкие отношения с Олениным к добру не поведут, он желал сблизиться с кем-нибудь, кто ему сочувствовал бы, с кем бы он мог поделиться своими воспоминаниями о доме, о деревне, о родных… И тогда его привлекал к себе Володя Воинов, с которым у Бори было немало общего: оба они были дальние, оба деревенские, у обоих родители были далеко. Но Воинов был гораздо моложе его; он так тосковал по своей деревне и по своим родителям, что не слушал Буланова, когда тот начинал рассказывать ему о своих и изливать ему свою тоску по ним. Заглядывался Боря и на Любовицкого; но этот, хоть и душевный, и добрый, невольно как-то отталкивал своею раздражительностью. Мечтательный, впечатлительный и увлекающийся, вечно о чём-нибудь задумавшийся, иногда неспособный вслушаться в то, что говорили ему, с лицом недовольным, блуждающими глазами и частым резким криком раздражения, Любовицкий вскоре надоедал всякому, у кого даже и являлось расположение к нему; в его обществе становилось скучно, потому что он охотно говорил лишь о том, что интересовало только его, а на всё прочее у него было два ответа: «отстань» и «не лезь». Очень нравились Буланову ещё два ученика – Фёдоров и Иванов, и он рад был бы подружиться с ними потесней. Но это оказывалось невозможным, потому что они уж были заняты друг другом – до такой степени заняты, что, кажется, невозможно было бы увидеть кого-нибудь из них одного без другого; трудно было бы даже представить себе их в разлуке: куда Иванов – туда и Фёдоров, где Фёдоров – там и Иванов… Оба богомольные, чрезвычайно прилежные, скромные, молчаливые, они и по наружности, и по манерам были похожи друг на друга. По случайности, у них даже имя было одно и то же – Гавриил, и пансионеры называли их «гаврилки-зубрилки», указывая этим прозвищем на их прилежание и трудолюбие. Держались они всё больше в стороне, удовлетворяясь собственным своим обществом: парочкой, взявшись под-руку, ходили по коридору; парочкой готовили уроки, уткнувшись в одну общую книгу; парочкой шли к столу и от стола; парочкой стояли на молитве, делая частые земные поклоны и торопливо крестясь; парочкой шли в класс и перед уроком крестились усердно, крестили и книжку, по которой учились; парочкой же уходили они и в отпуск. Итак, сдружиться с ними, при всём желании, было невозможно: они были всецело заняты друг другом.
Немного времени прошло с начала учебного года – и в гимназии образовалась ещё новая дружеская парочка, столь же тесная, как и та, но только с тою значительною разницей, что товарищи не подмечали в ней ничего смешного. Кто затрудняется отгадать, из кого состояла эта парочка, тому мы можем подсказать: из Яковенко и Буланова. Они сделались закадычными друзьями, а как именно началась их дружба – об этом было уже сказано. Но что сблизило их? Вот это интересно, хотя в этом не было ничего особенного, ничего громкого. Наблюдая и приглядываясь один к другому на первых порах, они не находили в себе чего-либо дурного, а если и находили, то достаточно было одного молчаливого взгляда, чтобы это дурное немедленно прекратилось и исчезло. Не раз такой взгляд тяготел на Буланове и каждый раз заставлял его сконфузиться и прекратить начатую шалость. От Яковенко не укрылось, что он имел влияние на Буланова; чутким сердцем он понимал это и стерёг своего товарища, когда тот увлекался какою-нибудь общею каверзой, и каждый раз останавливал его без лишних слов. Ему нравились в Буланове и эта совестливость, и это уважение к нему, сказывавшееся в молчаливом подчинении ему Буланова. Немудрено, что и сам Яковенко стал уважать Борю, убеждаясь всё чаще и чаще в его порядочности. Отсюда же недалеко и до дружбы: стоило только малообщительному Яковенко поговорить с Булановым пооткровеннее один разок – Буланов уж, как говорится, размяк и весь отдался ему всеми помыслами, всеми чувствами своими. Они стали неразлучны. Яковенко вскоре знал всю прошлую жизнь Буланова, знал в подробности, как зовут всех его домашних, сколько комнат в доме в имении Булановых, как они расположены, как распланирована их усадьба – словом, всё-всё, что касалось его друга. Буланов же, со своей стороны, считал Яковенко за родного. Теперь уж на воскресенье и праздничные дни он отправлялся в отпуск к нему – и новую, ещё невиданную дотоле жизнь наблюдал он в той комнате, где жила мать Яковенко.
У его друга не было отца; отец Яковенко умер рано. Он был учителем и зарабатывал очень мало, хотя мог бы получить много уроков и зарабатывать порядочно. Но он сам этого не хотел. «Учитель, пока молод, должен сам больше учиться, чтобы больше знать», – говорил он; и работал – работал без устали, не давая себе ни одного дня для отдыха. Однако здоровье его не выдержало неустанного труда: оно рано подкосилось, и молодой учитель сошёл в могилу, оплакиваемый полюбившими его учениками. Остались после него вдова и маленький сын Всеволод, которому тогда только что исполнилось пять лет. Что было делать ей одной? Надо было что-нибудь придумать, за что бы взяться для того, чтоб существовать и воспитывать сынишку. После мужа ей достался маленький капитал в 4 000 рублей: осторожный и предусмотрительный, он застраховал свою жизнь, чтобы семья, в случае его смерти, не осталась без гроша; благодаря этому вдова его получила после его смерти эти деньги из страхового общества, и они очень помогли ей в первое время: ей не пришлось бедствовать. Но нельзя было рассчитывать жить на эти деньги; проценты с этого капитала, которые она получала из банка, куда положила его на хранение, не превышали двухсот рублей в год; а такой суммы ей не хватало на прожитьё. Необходимо было подумать о будущем серьёзно. Если этих денег ей не хватало, пока Воля (так она называла Всеволода) был ещё мал и находился при ней, то не могло бы доставать их и со временем, когда пришлось бы отдать Волю в гимназию и платить за его обучение в ней. Марья Милиевна предвидела это, и забота о будущем не покидала её ни на минуту. Она перебирала в уме множество профессий, которыми могла бы заняться. Приняться за кройку и шитьё, а тем более за вышивание, она опасалась, хотя вообще была хорошей рукодельницей: глаза у неё были слабы, и она боялась испортить зрение, посвятив себя мелкой работе, требующей постоянного и усиленного напряжения глаз. Поступить куда-нибудь в контору ей не удавалось: хоть она и искала себе такого места, но места не находилось. Искала она и уроков, так как была хорошо образована и могла бы с успехом учить детей, но у неё было слишком мало знакомств, а без них не было и рекомендаций, которые так нужны бывают всякому, кто желает получить уроки. Пока Марья Милиевна раздумывала да ждала, кто-то из знакомых рассказал ей, что есть в Петербурге институт врачебной гимнастики, где можно обучиться и потом зарабатывать хорошие деньги массажем. Марья Милиевна навела справки, и действительно, такой институт в Петербурге оказался. Она поступила туда, слушала там лекции, ознакомилась с анатомией и другими науками, которых раньше не знала, а через год сдала при этом институте экзамен и получила диплом. «Вот! – говорила она, смеясь. – Пришлось на старости лет за ум взяться». При этом она порядочно клеветала на себя, потому что ей не было ещё и тридцати лет: она просто этими словами указывала на то, что ей пришлось приняться за ученье несвоевременно – тогда, когда она вовсе уж не рассчитывала учиться. Прилежание Марьи Милиевны не прошло для неё даром: скоро она получила уроки гимнастики в женском институте и, кроме того, постоянно получала приглашения к больным, которых доктора лечили массажем. Работы у неё стало так много, что она была занята с восьми часов утра до девяти вечера и в некоторые зимние месяцы зарабатывала до двухсот рублей. Едва поспевая из одного места в другое, забегая домой только мимоходом, чтобы наскоро пообедать или позавтракать, Марья Милиевна всю зиму трудилась без устали, но и без ропота. Напротив, она радовалась тому, что у неё было много работы; и будь у неё работы ещё больше, она и то не отказывалась бы: она постоянно помнила и думала лишь об одном – о том, что ей необходимо обеспечить Волю, необходимо дать ему воспитание и образование, о том, что всё это лежит на её обязанности, так как у него отца нет. Она без души, без ума любила сына. Для него она жертвовала собой – всеми своими силами, всем своим временем и покоем: для него она не жалела ничего. Она считала достаточным для себя отдыхом каникулы, которые у неё были, действительно, длинные: начинались они в начале мая и оканчивались в половине сентября. Этим временем она и пользовалась, чтобы отдохнуть от тяжкого зимнего труда. Она нанимала небольшой домик в деревне, близ станции Веребье, за двадцать рублей в лето и перебиралась туда с Волей и с его учительницей, которую Марья Милиевна пригласила обучать Волю, как только ему пошёл восьмой год, так как сама она, заваленная зимой по горло собственною работой, не имела времени заниматься с сыном. И тут, уединившись в деревенской тиши, Марья Милиевна действительно отдыхала и поправляла здоровье, расшатанное за зиму.
