– Эх, ты! – говорили они. – Дошёл бы до Колпино или до Лигово: там бы тебя и поймали и привели бы назад с городовым… У-у… Колпинский!

– Не лезь!

– Чего – не лезь? Ведь сам же нас благодарил, что мы тебя удержали.

– Ну и благодарил… и отлично… и прекрасно! А всё-таки не лезь!

Не только Буланов привязался к Яковенко – Яковенко тоже привязался к Буланову. Случилось это не сразу и не по заказу, но очень просто это произошло. Никто из них не говорил другому: «Будем друзьями»; а между тем сближение несомненно состоялось. И сближение их было очень крепкое, прочное; они сошлись душевно и мало-помалу образовали собою дружескую парочку, очень нежную и надёжную. Само положение сблизило их: оба они были в одном классе, и вскоре Буланов пересел от Путилина к Яковенко, да и на репетициях в камере он также переменил место, перебравшись в соседство к своему другу; в спальне же их кровати с самого дня поступления Буланова в гимназию стояли рядом. Так что они целые дни и ночи были неразлучны. Правда, это было только внешнее сближение; однако и оно уже указывает на существование внутреннего, так как произошло именно вследствие того, что Буланова и Яковенко тянули друг к другу чувства приязни и взаимного уважения.

Мягкий и спокойный, добродушный и уступчивый, Буланов в первые дни, не успев ещё хорошенько оглядеться в гимназии, начал было поддаваться некоторым из товарищей (например, Оленину), хотя они ему, в сущности, и не нравились; отчасти происходило это и потому, что он опасался, как бы товарищи не составили о нём дурного мнения на первых же порах и как бы они не повредили ему на будущее время. Он понимал, что поддаётся Оленину, Быстриевскому, Шушарину и некоторым другим; он сознавал, что они ему не нравились; он даже знал, чем именно они должны были не нравиться, что именно было в них дурное, – и всё-таки подчинялся им, соглашался играть в пёрышки во время урока, с первого же слова отдавал им всё, что у него было, способен был склоняться на то, чтоб и пострелять, и покурить, хотя знал, что ему запретили бы это отец и мать, и готов был примкнуть к общей злой шалости, хотя сам совестился своей слабости… И в то же время что-то подсказывало ему, что такое подлаживание под их поведение для него совершенно излишне и не нужно: от него не укрылось и было ему ясно, что с первого же дня поступления его в гимназию о нём сложилось у товарищей небезвыгодное для него мнение. Благодаря тому, что он не пожаловался ни на Угрюмова, ни на Оленина, когда первый обидел его, а второй подставил ему в классе при Константине Петровиче карандаш; благодаря тому, что он распотчевал пансионерам все гостинцы, которые принесла ему мама, и не выказал при этом ни жадности, ни зависти; благодаря тому, что он возмутился поступком Угрюмова и сумел вовремя и смело вступиться за Ша, покорно принимавшего щелчки от Алексея Саввича, – словом, благодаря первым своим шагам, при которых Буланов выказал себя добродушным и незлопамятным мальчиком, готовым простить за себя самого, но заступиться за другого, к нему в первый же день товарищи отнеслись не враждебно и даже с некоторым уважением. А затем такое отношение к нему укрепилось и усилилось, потому что он никому не делал зла, ни к кому даже не приставал, со всеми был ровен и хорош; охотно при занятиях помогал товарищам, чем мог, особенно во французском языке, в котором сам был сильнее всех остальных; если его кто-нибудь задевал, он не жаловался на своего противника, не раздражая его таким образом и не восстановляя его дальше против себя, и не кричал на него «отстань» и «не лезь», не вызывал его на дальнейшие насмешки, а чаще всего спокойно и молча отходил в сторону, чем и прекращал затевавшуюся ссору. Главное же, что привлекало товарищей к Буланову, было то, что во всякое общее дело он вступался охотно и горячо. Он принимал живое участие в каждом обсуждении общего дела; тут уж его покидало обычное его спокойствие: он спорил и горячился, ревниво слушал и возражал, или же поддерживал того, с кем соглашался. Обыкновенно случалось так, что он был в числе тех, на чьей стороне являлся перевес, а впоследствии оказывалась и правда. Происходило это потому, что Боре очень надоело наблюдать все эти приставания, задевания, задирания, насмешки, которые он видел с первого дня и в которых сказывалось взаимное неуважение товарищей; ему казалось гораздо лучше и проще жить в мире и согласии, а если что случится, относиться к этому серьёзно, а не с тем хихиканьем, не с тою грубостью, не с тем самоуправством, которые так сильно бывают развиты вообще у школьников и которыми школьники любят часто решать всякие вопросы и дела в своей пансионской жизни.

Многое в этой жизни и во взглядах товарищей казалось Буланову странным и даже нелепым… Сообщить воспитателю, что такой-то ученик принёс с собой в гимназию револьвер, и тем предупредить опасность, а может быть (почём знать?) и несчастный случай; обратиться к воспитателю с просьбою о защите, когда какой-нибудь шалун исподтишка донимает тебя, не даёт тебе работать, не даёт читать, не даёт покоя, изводит тебя без жалости и без зазрения совести; воззвать к воспитателю о защите, когда тебя бьют злые и более сильные; указать воспитателю, что такой-то ученик хочет бежать в Америку с компасом, ножом и несколькими рублями в кармане, – всё это донос, фискальство, всё это не по-товарищески… А бранить, дразнить, бить, всячески изводить товарищей; встречать новичков грубою не то пыткой, не то дракой; делать людям всевозможные неприятности с целью испытания их терпения и стойкости; принижать в них человеческую личность и человеческое достоинство смешивать с грязью; обирать и объедать неведущих; насмехаться над стариком-гувернёром, никому и никогда не делавшим зла, не сказавшим даже обидного слова; сплотиться для этого в гогочущую гурьбу, прячущуюся в полумраке едва освещённой спальни; объедаться взапуски; набирать за обедом хлеба по карманам, а потом, не доев, швырять его за печку и по полу; городить разные пакости и хвастаться уменьем быстро подбирать рифмы к сальным словам; обманывать воспитателей с единственною целью солгать и потом прихвастнуть своею ложью, – всё это по-товарищески, всё это принято, не подвергается осуждению и даже считается благородным удальством… Нет, очевидно, тут есть какая-то фальшь, тут что-то не то… Что же называется истинным товариществом, и что нужно для того, чтобы быть храбрым товарищем? Где же граница между фискальством и жалобой? Что следует считать фискальством и чего должно остерегаться? И, наоборот, что позволительно и чего именно надо держаться? Вот вопросы, которые осаждают каждого воспитанника, если только он способен задавать себе какие-либо вопросы, если он умеет хоть сколько-нибудь наблюдать, видеть и понимать то, что совершается у него перед глазами, и, при всём том, если пожелает стать хорошим товарищем, хорошим членом той среды, куда судьба поместила его учиться и проводить детские и юношеские годы.

Такие же мысли (может быть, не в тех же самых выражениях) приходили не раз и Боре Буланову, когда ему не спалось после какой-нибудь истории, встревожившей его вновь. Он вертелся с боку на бок, желая успокоиться и заснуть; но не мог, так как подробности волновавших его событий вставали в его памяти и никак не вязались с его представлениями о товариществе. И всякий раз, когда он так лежал и раздумывал, он замечал, что его сосед, Яковенко, пользуясь наставшею в спальне тишиной, накидывал на себя одеяло, поднимался на кровати, становился на колени и долго молился. Боре и самому хотелось следовать его примеру, и если он не делал того же, то единственно только для того, чтоб Яковенко не подумал, будто он хочет «обезьянить». Боря очень дорожил его мнением и предпочитал молиться лёжа, крестясь под одеялом. Когда же Яковенко, окончив, ложился вновь, Боря всякий раз его спрашивал тихим шёпотом:

– Что? Не спится?

– Да, не могу заснуть… Так это всё неприятно…

– Я и сам вот лежу да думаю. Отчего это всё так?