Как и всякий человек, отдающийся охватившему его увлечению, Любовицкий больше мечтал, чем обдумывал своё намерение, или же его предварительное обдумывание было устремлено только на некоторые части плана, но оставались в его плане ещё такие части, такие уголки, которых мечтатель не предусматривал и даже не предугадывал. Так, например, он тщательно обдумывал, какие вещи ему необходимо взять с собой: компас и нож – вот главные предметы, которыми он хотел запастись… Компас должен был указывать ему путь, нож всегда нужен путешественнику в дороге для защиты от нападения, для того, чтобы разрезать пищу, да, наконец, мало ли для чего ещё нужен нож… Платье Любовицкий намеревался оставить на себе казённое: пальто было довольно лёгкое и в пути необременительное, чёрная будничная рубашка просторна и для движений не стеснительна; не мешало бы заручиться ещё высокими сапогами, но их можно заменить и казёнными, засучив в них брюки, так как казённые сапоги были достаточно высоки и несколько напоминали собою охотничьи. На случай мороза и ненастья предполагалось захватить с собой башлык и рукавицы. Денег у Любовицкого было три рубля восемь гривен, это он считал вполне достаточным на первое время. В дороге нужен спутник: он ободряет, с ним веселее путь, не так страшны опасности… Но кого выбрать, не будучи ни с кем в тесной дружбе? Любовицкий, однако, больше всех расположен был к Шушарину – вероятно, потому, что Шушарин, добрый и деликатный по натуре своей, никогда не задевал его и не дразнил, так что Любовицкому не приходилось кричать на Шушарина «отстань» и «не лезь». Правда, не лезли к Любовицкому и некоторые другие, например Яковенко и Буланов; но их он не считал подходящими для того, чтобы ему поделиться с ними своими планами: они были солиднее, самостоятельнее в своих мнениях, и он не рассчитывал, что ему удалось бы склонить их на свою сторону. Шушарин же казался ему вполне подходящим для этого: он известен был всему пансиону за доброго малого, мягкого и уступчивого характером, которого легко можно уговорить и подбить на что угодно. С ним-то Любовицкий и поделился своими мечтами, ему-то он и поведал свои планы. Любовицкий не принял в соображение только одного свойства, которым славился Шушарин, – про Шушарина у пансионеров сложилось такое мнение: «Ему только скажи – сейчас же всему Петербургу известно будет»; иногда над ним подшучивали и так: «Сказал петух курице, а курица – всей улице…»

Надо ещё заметить, что Шушарин, при всех своих прочих свойствах, слыл в гимназии ещё и за чудака. Он ловко копировал учителей и товарищей, перенимая их тон, манеры; он сочинял целые комические сцены и, представляя в лицах того или другого учителя, часто смешил ими своих друзей; он потешал пансионеров анекдотами, на которые у него была удивительная память – далеко не такая, как на ученье. «Что касается научных познаний, то я есмь профан, а что касательно насчёт того, чтобы ежели, так это можно-с, во всякое время-с!..» – заявлял о себе Шушарин, делая ужимки лицом, усиленно моргая глазами, приседая и вообще стараясь насмешить и развеселить. Он говорил, что со временем будет актёром, очень любил ходить в театр, знал биографии многих известных артистов, собирал фотографические карточки знаменитостей, охотно заучивал наизусть и декламировал с выражением стихи, причём уверял, что занимается «декламарацией». У Байрона в его поэме «Чайльд Гарольд» есть следующие строки:

Шушарин вычитал, запомнил эти строки и пользовался ими для своего шутовства всякий раз, когда почему-либо приходил в восторг. А в восторг он приходил довольно часто, – от всякого пустяка. Бывало, насмешит товарищей каким-нибудь потешным анекдотом и, придя немедленно в восторг, размахнёт руками, вспрыгнет на окно, высунет голову в форточку и орёт, глядя на небо: «Природа ма-а-ть…» И сам же откликается, но уже другим голосом, как будто ему отвечает природа: «Что-о-о?» – «Ты нам дороже!» – кричит он опять своим голосом и спрашивает за природу: «Чего?» – «Всего!» – «О-о-о…» Итак, Шушарин был добряк и весельчак, болтлив и простоват; товарищами был любим, но не уважаем, потому что все его считали шутом и пустомелей, хотя и «славным парнем» (а «славный парень» на гимназическом языке – похвала большая).

Когда Любовицкий, отозвав Шушарина в полутёмный уголок библиотеки, поведал ему свои намерения и планы, они долго шептались там. Любовицкий развивал свои мечтания, а Шушарин восхищался. Он сразу согласился на его предложение, в котором не находил никакой несообразности.

– Вот только денег мало, – пожалел Любовицкий. – Положим, на первое время хватит… А у тебя есть деньги?

– У меня семь гривен… Да это ничего! Когда мы доберёмся до Берлина, или до Лондона, или до Парижа, я устрою литературное чтение, и мы сразу заработаем кучу… Иностранцы так и повалят слушать… Ведь это, понимаешь ли, очень любопытно: там теперь мода на всё русское, только русского и жаждут… И вдруг приехали двое русских и устраивают чтение… понимаешь, декламарацию!.. Ты распорядитель, я чтец… Зал полный… Денег куча!.. Сразу нагремим на весь свет… Телеграммы… во всех газетах!.. Тут наши читают с удовольствием, с благодарностью, как мы прославили свою Россию… А мы на корабль – и в Америку!..

Прозвеневший звонок, звавший на репетицию, прервал их разговор. Тогда Шушарин, перебежав через библиотеку, вскочил на окно, отворил форточку и в восторге закричал:

– «Природа-мать!» – «Что-о-о?» – «Ты нам дороже!» – «Чего?» – «Всего!..» – «О-о-о!»

– Что такое? Что с тобой, Мартынов? – спросили его. (Шушарина товарищи обыкновенно называли именами знаменитых актёров.)

– Эх, братцы, хорошо!.. Вот ловко-то! Прощайте!.. Скоро прощайте… навсегда!..

Его спрашивали ещё. Но он удержался – не сказал сразу. За репетицией же он уж несколько раз порывался разболтать новую выдумку. Сидя над книгой, он не мог учиться, ничего не видел в ней и время от времени восклицал, щёлкая пальцами:

– Чёрт побирай! Важно!.. Славно прокатимся!

– Куда это ты собираешься, Щепкин? На гастроли? – осведомились у него.

– Помалкивай. Не твоё дело! – подмигивал Шушарин. – Когда-нибудь узнаешь… Скоро!

Хоть он и сдерживался, чтобы не разболтать, но ему не терпелось. Достав атлас и раскрыв черновую тетрадь, он стал срисовывать карты разных стран и чиркал имена знаменитых путешественников: Пржевальский, Норденшельд, Стэнли, Юнкер, Елисеев… Да так и забыл тетрадь раскрытою в камере, когда позвонили к чаю. После чая, проходя по камере, он увидел, что Лазарев и Быстриевский разглядывали его тетрадь.

– Вы чего? Ах, вы! – припугнул он их в шутку.

– Да вот глядим, каким ты, Самойлов, стал географом.

– Подождите, ещё не то будет!

– Что же? А сцена? А комедии?

– И сцена будет, и комедии будут… только не здесь.

– Мудрено сотворено!.. Где же?

– Ах!

Шушарин отмахнулся рукой. Это должно было означать, как ему мучительно скрывать, и как вертелась у него на языке эта тайна, просясь наружу. Потом, подсев к ним и нагнувшись, он начал шёпотом:

– Ну… пожалуй… скажу!.. Только, братцы, чур секрет!

– По секрету всему свету?

– Нет, робя, только вам… по дружбе. А вы никому ни-ни… Слышите?

– Слышим.

– Обещаете?

– Да говори же!

– Клянитесь!

– Фу ты, Господи! Да говори же наконец!

– Нет, нет, клянитесь.

– Ну ладно, Сазонов. «Клянусь я первым днём творенья…»

И он рассказал им всё. Они ахали от удивления, улыбались, подталкивали лукаво друг друга, и, глядя на него, как он восторгался, Лазарев наконец сказал:

– Вот дурак-то!

– Почему так?

– А подумай.

Не прошло и четверти часа, как уж весь пансион знал о задуманном побеге. Общий хохот стоял в камерах и коридоре. Около Шушарина и Любовицкого толпились пансионеры, потешаясь над их замыслами. Шушарин, вообще легко поддававшийся чужому мнению, склонился скоро и в этот раз и, убеждённый доводами товарищей, смеялся вместе с остальными. Но не так-то легко было разубедить Любовицкого. Он злился прежде всего на Шушарина, выдавшего их тайну, потом на Евлаху Лазарева, разболтавшего про неё, а там уж и на всех, кто трунил над ним. Сначала он попробовал было притвориться, стал уверять, будто ничего не было, и будто всё это выдумали Шушарин и Лазарев. Потом он принялся защищать свою мысль, доказывать, что ничего в ней нет нелепого. Так его в этот вечер и не убедили. Согласился он с ними только тогда, когда ему после воскресенья кто-то из товарищей принёс из отпуска книжку, разосланную когда-то при журнале «Нива». В книжке этой был помещён рассказ И. Ясинского «Американцы», где в смешном виде изображены такие же гимназисты, задумавшие побег в Америку. Любовицкий неохотно взялся за этот рассказ, а когда прочитал его, то согласился с товарищами, что, однако, не мешало ему злиться на них и кричать «отстань» и «не лезь», когда они в шутку называли его «колпинским американцем».