Так, год за годом, протекала её скромная труженическая жизнь. Все излишки, которые оставались от её зимних заработков, она аккуратно откладывала, присоединяя их к своему небольшому капитальцу, который, благодаря такой бережливости, понемногу увеличивался. Не деньги радовали Марью Милиевну – радовала её мысль, что она будет иметь возможность дать сыну образование и собственными силами выведет его в люди.

Время подвигалось. Воле пошёл десятый год. Марья Милиевна отдала его в гимназию, в приготовительный класс, пансионером. Платить за него приходилось 360 рублей в год. Благодаря сделанным сбережениям, суммы этой хватало из процентов с лежавшего в банке капитала; но на прожитьё Марье Милиевне оставалось довольствоваться заработком. И вот она стала жить ещё экономнее прежнего. Нельзя сказать, чтоб она жила скупо, – нет, но она тщательно соблюдала расчёт во всём, отказывая себе в том, что она считала излишнею роскошью. Отпустив учительницу, которая с поступлением Воли в гимназию больше уж была не нужна, Марья Милиевна оставила квартиру, распродала мебель и поселилась в меблированной комнате, так как за неё надо было платить только пятнадцать рублей, а раньше за квартиру тридцать. Из громоздких вещей она оставила себе только пианино, потому что очень любила музыку и знала, что Воля любит слушать её игру. Пианино помещалось у стенки, между кроватью и окном; в простенке между окнами стоял письменный стол; было в комнате ещё два стола: один – обеденный, около печки и входной двери, другой – посреди комнаты, перед диваном; около дивана, с обеих сторон его, стояло по креслу; кровать и умывальник с платяным шкафом были отгорожены ширмами; ещё три-четыре стула были расставлены в разных местах комнаты, в углу, под образом, ютилась этажерка с книгами; на окнах висели тюлевые занавески и стояло несколько горшков с цветами. Высокая фарфоровая лампа на переддиванном столе, два альбома с фотографическими карточками на письменном, зеркало на стене, да вокруг него несколько портретов в резных рамках – вот немногие украшения скромной комнатки бедной труженицы. Когда Воля приходил к матери в отпуск из гимназии, Марья Милиевна устраивала ему постель на диване, и ему там было довольно удобно, потому что он был роста небольшого и мог уместиться свободно даже на коротеньком диване. Но когда Воля подружился с Борей Булановым, и мать заметила, что сыну очень хотелось приглашать его на праздники, она затруднялась поместить у себя чужого мальчика так, по-домашнему. Но отказать Воле ей не хотелось – тем более что Буланов нравился ей самой, и она была очень довольна тем, что Воля подружился с ним. Стали думать – и придумали.

По тому же коридору снимал меблированную комнату один секретарь сената, Емельянов. Жил он чрезвычайно бедно: почти всё своё жалованье он отсылал своей семье, которая не могла жить с ним в Петербурге, потому что состояла из болезненных детей, не переносивших петербургского климата и постоянно сильно хворавших, как только им приходилось прожить в Петербурге некоторое время. Решив отправить семью на свою родину, в Тамбовскую губернию, Емельянов нанял себе крошечную, дешёвенькую комнатку и, уделяя себе для своего прожитья очень незначительную часть жалованья, как-то умудрялся довольствоваться им, урезая себя решительно во всём, недоедая и недопивая, отказывая себе ради семьи своей нередко в самом необходимом, не говоря уж об удовольствиях. Он был давнишний знакомый Марьи Милиевны; с покойным мужем её он был ещё товарищем по гимназии и закадычным приятелем. Он же и указал ей на эти меблированные комнаты, где он сам жил уже давно, и где, как он уверил её, она могла квартировать безопасно и спокойно. Поселившись здесь, Марья Милиевна надеялась, что в случае какой-нибудь неприятности она всегда может найти защиту и поддержку в Сергее Михайловиче Емельянове. Он-то и давал в своей комнатке приют Боре Буланову, когда тот приходил в отпуск с Яковенко. Заметив затруднение Марьи Милиевны, он сам предложил ей это. Она долго стеснялась, отговаривалась, боясь, как бы её гость не обеспокоил Сергея Михайловича; но Емельянов настоял на своём, и каждую субботу в его комнате для Бори устраивалась постель совершенно необыкновенного вида. Комнатка была так мала, что в ней, кроме кровати самого Сергея Михайловича, не помещалось ни кровати, ни дивана. Не желая класть маленького гостя своего на пол, Сергей Михайлович делал следующее: он доставал с полок толстые переплетённые тома законов и укладывал их посреди комнаты столбиками, сверху на эти столбики клал две гладильные доски, на них тюфяк и подушки, и приглашал Борю:

– Пожалуйте, молодой человек, спите на законном основании.

Утром же в воскресенье у него всякий раз хватало терпения разобрать это городище и расставить тома законов на их прежние места, причём он говорил Боре в шутку:

– Разрушается, молодой человек, ваше законное основание до следующей субботы.

Хорошо, чрезвычайно хорошо чувствовал себя Боря, когда приходил по субботам к этим людям, которые обращались с ним так ласково, так радушно… У них ему было точь-в-точь как у родных, да и они полюбили его как родного. Когда он и Яковенко являлись сюда из гимназии, Марьи Милиевны обыкновенно ещё не было дома, и они обедали одни; она же возвращалась домой поздно, усталая, измученная.

С особенным уважением смотрел Боря на её лицо с большими, глубокими глазами и худыми, впавшими щеками; он понимал, что эта женщина трудится и зарабатывает хлеб свой в поте лица, и казалось ему, что её работа ей не под силу. С жалостью сжималось его сердце, когда он замечал, как она, усевшись на диване, откидывала голову на спинку и закрывала глаза. «Вот так, должно быть, люди умирают», – думал Боря, никогда ещё не видавший покойников. К поданному ей обеду она еле прикасалась: по-видимому, усталость отбивала у неё аппетит.

– Скажи-ка, Волечка, чтобы самовар подавали, – говорила она сыну, – да зайди к Сергею Михайловичу: может быть, пожелает чайку с нами напиться.

Вскоре появлялся на столе самовар, распевая на все лады; потом из коридора слышался стук в дверь.

– Войдите! – было ответом на этот стук.

И входил Сергей Михайлович. И маленькое общество, рассаживаясь у стола в уютной комнатке, попивало чаёк с булками и вареньем и пускалось в беседу. Мальчики рассказывали о гимназии, а Сергей Михайлович рассказывал о тех временах, когда ещё он учился с Волиным папой. И хоть лицо его, с низко нависшими широкими бровями и густою, облепившею щёки чёрной бородою, казалось серьёзным, но от его рассказов мальчикам всегда смешно бывало: так умел он живо и остроумно рассказывать.

– Да, дружочки мои, – говорил он обыкновенно в дополнение, – вот какие мы штуки проделывали в былые времена… А теперь и стыдненько становится, как вспомнишь все эти проделки…

Или же Сергей Михайлович приносил с собой какую-нибудь книгу и читал её вместе с мальчиками. Читал он замечательно хорошо, на разные голоса, как актёр. Слушая его, можно было хохотать до упаду, а порой и плакать без удержу. Благодаря ему Боря узнал такие книги, о которых раньше и не слыхал; благодаря ему он пристрастился к чтению. Бывало, Сергей Михайлович прочитает им две-три сценки, а мальчики сами уж дочитают книжку. Много рассказов Гоголя, Тургенева, Григоровича знали они вскоре чуть ли не наизусть, так как перечитывали по несколько раз то, что им нравилось; много заучили они прекрасных стихотворений, наслушавшись, как их декламировал Емельянов. Сергей Михайлович стал любимцем обоих мальчиков. В свой свободный день, в воскресенье, он посвящал им немало времени. Утром они отправлялись к обедне в гимназическую церковь, а вернувшись домой и позавтракав, ходили с Сергеем Михайловичем в Эрмитаж осматривать картины, или в публичную библиотеку, или в какой-нибудь музей. Словом, у них и воскресенье не пропадало без пользы: благодаря Сергею Михайловичу даже их прогулки не были простым шатанием по улицам, а имели всякий раз какую-нибудь цель.

После обеда в уютной комнатке Марьи Милиевны наставала тишина на часок, а иногда и дольше: мальчики садились повторять уроки, выученные с вечера накануне. В восьмом часу подавался чай, а в девятом они отправлялись в гимназию. Прощаясь с Марьей Милиевной, Боря каждое воскресенье повторял одно и то же: