– Что, Володя? Что скажешь, голубчик?

– Скучно…

– Знаю, милый. Да что ж поделать-то? Надо тут жить, если мама отдала тебя в гимназию.

– Николай Андреич, как теперь там хорошо!..

– Знаю!

Николай Андреевич нарочно произнёс это «знаю» твёрдым голосом, стараясь придать ему даже оттенок досады. Он думал, что таким образом заставит Володю замолчать и мальчик перестанет раздражать себя излишними воспоминаниями. Но Володя не унимался и ныл:

– Там теперь молотьба идёт… цепами стучат, солому возят… дымком пахнет…

– Знаю, милый, знаю… Да ведь не ты один. Вот, посмотри, ещё такой же, как ты: также из деревни приехал…

Николай Андреевич указал Воинову на Буланова, проходившего мимо в своей цветной рубашечке. Захватив Борю рукою, он притащил его к себе.

– Видишь, дружок, вот и этот… Он первый день здесь – и то не скучает… А ты уж вторую неделю всё не можешь привыкнуть…

Володя мотнул головой и тоскливо заныл:

– Не могу я, не могу… Там теперь дымком пахнет… А тут…

И, не досказав, он залился горькими слезами. И вот под рукою Николая Андреевича очутились два новичка, прижавшиеся к нему головами: вместе с Володей Воиновым плакал и Боря Буланов. Он также вспомнил о своей деревне, о своих близких: и там теперь шла молотьба, возили солому, заготовляли хлеб на зиму… и там, наверно, папа хлопочет с утра до ночи, и цепы стучат вперемежку, и дымком пахнет… И его также потянуло на родину, к милым и дорогим, оставленным далеко людям. Тоска защемила ему сердце. И оба они горько плакали, прижавшись к своему воспитателю. А он нежно обнял их обоих, растерявшись от неожиданности и не зная, как их утешить…

Резкий звонок, призывавший пансионеров к обеду, прервал эту сцену. Двор живо опустел. Воспитанники с разных концов здания собирались в коридор и строились в пары. Николай Андреевич встал впереди этой длинной колонны в пятьдесят слишком пар, а другой воспитатель – в конце. Так спустились по лестнице в столовую и врассыпную разбрелись к своим местам. Буланову ещё за завтраком было отведено место недалеко от воспитателя. Впереди, против образа, освещённого лампадою, которая теплилась в гимназической столовой и день, и ночь, встали певчие (те же самые ученики, которые пели и в церкви), регент дал тон, и раздалось стройное пение: «Очи всех на Тя, Господи, уповают…» Затем все заняли места, застучали тарелками, ложками. В конце или во главе каждого стола сидел ученик старшего класса и разливал суп. Вообще за столом был порядок, хотя – надо правду сказать – некоторые воспитанники слишком торопливо и настойчиво добивались своей порции. Когда подавали лоток с хлебом, они даже поднимались на своих местах, чтобы получить хлеба поскорее и притом побольше кусков; некоторые брали сразу куска по четыре. Не очень-то понравилось это Боре Буланову, привыкшему под руководством M-me Mélinnet сидеть за столом смирно и чинно. Он удивлялся, зачем это они так торопятся; и ещё больше удивился он, заметив, что некоторые клали хлеб себе по карманам. Николай Андреевич, глядя на это, нисколько не удивлялся; он знал хорошо, что молодой аппетит прихотлив и требователен, и что другому через час после обеда опять уж хочется есть. А нельзя сказать, чтобы обед был скудный. Можно было накушаться вдосталь. Правда, приготовлен он был не так вкусно, как дома тот обед, который разносил Иван Парик; но ведь где же на сто человек приготовить так же аккуратно, как на четверых? И к тому же это был стол казённый – в учебном заведении, где многие учатся на счёт казны, не платя за себя ничего; а ведь казна разве имеет возможность содержать множество детей так же, как богатый отец содержит свою семью? Тогда Боря этого не соображал; он понял это впоследствии, когда стал поразвитее и кое-что уже знал. Но, сидя первый раз за казённым обедом, он невольно сравнивал его с тем, к чему привык с малых лет. Когда обед кончился, инспектор, который прохаживался всё время по столовой, громко сказал:

– Вставать!

Все сразу поднялись, певчие отделились, прошли вперёд, пропели: «Благодарим Тя, Христе Боже наш…» Потом ученики выстроились в пары и опять в том же порядке пошли из столовой. Проходя по швейцарской, Буланов услышал, что кто-то тронул его за рукав. Это был швейцар.

– К вам маменька пришли, пожалуйте в приёмную.

Обрадовавшись, Боря хотел было выйти из пары, но швейцар остановил его и шепнул ему наставительно:

– Нет, допрежь у губернёра спроситься надо. А то попадёт, зачем не спросясь в приёмную пошёл.

И опять Боря, торопясь догнать Николая Андреевича, выскочил из пары.

– Господин учитель, можно мне к маме? – чуть не крикнул он, дёрнув его за рукав.

– К вам ваша мама пришла?

– Да… Можно?

– Хорошо, идите.

Боря кинулся назад, думая, что мама ждёт его у подъезда, где остановил его швейцар.

– Куда же вы? – окликнул его Николай Андреевич. – Приёмная ведь наверху, на втором этаже. Пойдёмте со мною.

И он свёл его в приёмную. Он видел, как радостно Боря кинулся к маме, как она обняла его, нежно прижала к себе и осыпала поцелуями его лицо и голову. И подумал при этом: «Какой хороший мальчик, с добрым сердцем. Точно Володька Воинов». Потому пришёл Николаю Андреевичу на память маленький Володя Воинов, что он и его видел, как тот нежно прощался с матерью перед её отъездом из Петербурга.

– Вы надолго оставите мне его здесь? – спросила Софья Егоровна Николая Андреевича.

– О да. Теперь у них много свободного времени. Теперь рекреация до шести часов. Он целых два часа может с вами быть.

– О нет! Мне столько самой нельзя. Я сегодня должна ехать с курьерским поездом…

Больно заныло у сына сердце при этих словах матери.

– Так что, если позволите, я бы полчаса с ним побеседовала, – добавила она, – а потом мне надо торопиться. У меня ещё вещи не уложены.

– О, это с удовольствием.

– Позвольте вас на пару слов, – сказала она, отходя к окну.

– К вашим услугам.

Тогда она заговорила тихо, так что Боре не было слышно их разговора; он мог только заметить, что лицо её было озабочено. Если кому угодно знать, о чём они говорили у окна, это не секрет. Софья Егоровна спрашивала Николая Андреевича, как он нашёл Борю, понравился ли ему её сын; а тот расхваливал ей мальчика и отвечал, что первое впечатление он получил от него прекрасное.

– Однако прошу извинить, – спохватился он, – у меня ведь там детвора… Как бы чего не натворили без меня.

– Ах, простите, я вас задержала…

– Немножко-то ничего…

– А всё-таки у меня к вам просьба… самая убедительная, самая нижайшая. Будьте добры, поберегите его… Ведь он у нас единственный, вся наша отрада…

И она приложила платок к глазам.

– О, будьте уверены, сударыня, что все наши старания, все заботы направлены к тому, чтобы всем им было у нас хорошо. В этом уж будьте уверены…

– Благодарю вас, благодарю! – горячо прошептала она, крепко пожимая его руку. – Однако простите… Я вас опять задерживаю.

Николай Андреевич, откланявшись, поспешно вышел из приёмной. А Боря остался с мамой. Кроме них, никого не было там, и они могли свободно беседовать. Недолго тянулась их беседа, но переговорили они о многом. Боря сообщил маме все впечатления дня и, вспомнив решительно обо всех домашних, всем посылал поклоны, а папе множество поцелуев. Мама же всё твердила ему, чтобы он учился и вёл себя хорошо, чтобы не поддавался дурным влияниям, держался бы больше воспитателей, спрашивал бы их совета во всём…

– Ведь они у вас здесь такие добрые, хорошие, – добавила она, – с первого взгляда видно.

Потом она дала Боре целых два десятка почтовых марок и просила, чтоб он чаще писал ей и папе; подарила стопку красивой почтовой бумаги со штемпелем «Б» и две пачки конвертов, и ещё дала рублёвую бумажку.

– Это если когда захочется чего-нибудь сладенького купить, – объяснила мама. – А когда это выйдет, то попроси у инспектора: я ему оставила для тебя двадцать рублей. Почём знать, может быть, понадобятся на что-нибудь деньги. А вот это тебе теперь от меня. И сам покушай, и товарищей своих угости.