В первую перемену, которая следовала за уроком русского языка, Константин Петрович, выйдя из класса и дождавшись, когда выйдет оттуда и Боря, наклонился к нему и тихо спросил:

– Скажите, мой друг, вас обидел кто-нибудь?

Боря опять собрался с духом, вскинул глаза на Константина Петровича и таким тоном, каким обыкновенно люди божатся, отважно солгал:

– Нет, никто, господин учитель… Это я сам…

– Ну… а я думал… может быть, – процедил сквозь зубы Константин Петрович, пожав плечом, и пошёл в курительную комнату, куда сходились преподаватели в перемены для отдыха.

В это время к Буланову подошёл высокий, худощавый ученик. В нём он признал того самого, который в классе сидел сзади него. И Буланов услышал похвалу себе:

– Молодец, Булашка, что не выдал! Хороший будешь товарищ. Руку, коллега!

И долговязый протянул Боре руку. Но похвала была только с его стороны; а Путилин отнёсся иначе. Он стоял тут же и неодобрительно отозвался:

– Уж и молодец! Был бы молодец – не запищал бы на весь класс…

И он передразнил Борю:

– Ой! Ой!

И добавил:

– А по-моему, просто баба… Карандаша испугался!

– Ты, Путька, молчи, – перебил его долговязый, – карандаш-то карандаш, а запиявил-то я всё-таки здорово…

– Ну так что ж! А он сейчас: «Ой! Ой!» Вот и вышло, что выдал… Как никак – а всё-таки выдал…

– Кого выдал-то? Чего врать? Он всё на себя принял. А ты – выдал! Тебе бы так – ты бы белки выпучил… Э!..

Долговязый махнул рукой с пренебрежением, как бы желая этим показать, что с Путилиным и говорить не стоит, и, обращаясь к Боре, продолжал:

– Ты его не слушай: врёт он всё. А ты меня всегда слушай. Понимаешь? Будешь меня слушать? А? Ну что ж? Будешь?

Хотя Буланов и понял уж теперь, кто подставил карандаш и что шутник именно и есть этот долговязый, и хотя боль ещё отдавалась у него в ноге, однако в этом сухопаром понравилось ему то, что он сейчас вступился за него. И уж это подкупило его в пользу сухопарого: Буланов почувствовал нечто вроде благодарности к нему; новичку понравилась эта справедливость, и он невольно уже подчинялся своему обидчику.

– Буду, – ответил ему Боря и тут же спросил: – А как твоя фамилия?

– Моя-то? Оленин. Будем друзьями?

Оленин протянул Буланову руку. Тот подал ему свою.

– У тебя родители есть? – спросил Оленин Борю.

Боря обрадовался. Ему вдруг так приятно стало вспомнить о своих, так сладко сделалось у него на сердце… Он с оживлением ответил:

– Как же! Есть!

– И отец, и мать?

– Да, и папа, и мама.

– Оба живы?

– Да, как же… живы оба!

– Ым-гм! Это хорошо.

– Ещё бы! Даже очень хорошо… Я их так люблю!

– Ну и что ж? Они тебя сюда как следует снарядили?

– Т. е. как?

– Ну, т. е. гостинцев дали и денег?

– Нет ещё… Т. е. мама обещала… Это ещё всё в отеле. Она сегодня придёт в пять часов и принесёт.

– Ым-гм! – подтвердил Оленин. – Значит, попотчуешь?

– С удовольствием, – согласился Боря сконфуженно.

– То-то же. Не забудь, смотри.

– Ах, конечно!

Боря был рад, что может доставить удовольствие товарищу. А Оленин, заручившись его обещанием, отошёл от него и направился вдоль коридора, не оставляя в покое никого из встречных: кого щипнёт, кому даст подзатыльник, а кому ножку подставит. Такая уж у него самого была беспокойная натура, что он это своё беспокойство старался передавать другим.

Раза два во время перемен к новичку подходил воспитатель и, наклоняясь к нему, заботливо спрашивал его:

– Ну что? Как вам? Нравится здесь? Хорошо у нас?

– Очень, – хвалил Буланов.

– Ну вот и отлично, что нравится. А привыкнете – ещё будет лучше. И никто вас не обижает?

– Никто.

– А если кто будет приставать, вы не обращайте внимания – тогда сами отстанут.

– Хорошо.

В одну из перемен, после звонка, когда ученики уже сидели в классах по своим местам, во второй класс вошёл инспектор. Ученики с шумом встали при его появлении. В руках у него были книги, тетради, бумага.

– Где здесь Буланов? – спросил он.

Ему указали.

– Вот вам, милый мой, разные необходимые принадлежности, – обратился к нему инспектор, кладя перед ним на стол всё, что принёс с собою, и потом, перебирая вещь за вещью, стал перечислять: – Вот книги: по Закону Божию, по русскому языку, грамматика и хрестоматия Поливанова, вот вам учебник географии Янчина и атлас к нему, вот латинская грамматика, латинская же книжка для упражнения в переводах, арифметический задачник Евтушевского, часть вторая, вот французский – Марго и немецкий лезебух… Ну, кажется, всё… А вот вам ещё тетрадки для всех предметов и общая… Ещё вот дневник; в него заданные уроки будете записывать… Берите ещё перья, бумагу, линейку, клякс-папир и резинку… Ах да! Ещё карандаш и вставочку…

Видно, инспектору частенько приходилось выдавать все эти принадлежности: давая их Буланову, он перечислял их словно по заученному. Точно так же он, как заученный урок, прочитал ему и наставление, как следует обращаться с ними:

– Берегите всё это, мой милый. Растеряете – мы новых не выдаём. Напишите на всём свою фамилию. Держите опрятно, зря по столам не бросайте, не рвите, не марайте. У хорошего ученика и книги всегда в порядке. Ну-с, а теперь пойдёмте: я вам отведу шкафик.

Инспектор повёл Буланова по коридору. Там, рядом с тою комнатой, где помещалась библиотека, стояло несколько шкафиков, состоявших из многих отдельных ящиков, в которых ученики прятали свои книги и вещи.

– Вот ваш этот будет ящик, – указал инспектор. – Берите ключик. Сюда потом, после уроков, запрёте всё, что я вам сейчас выдал. Да берегите его. Потеряете – я нового не дам. Тогда вам на свои деньги придётся ключ покупать.

Буланов стоял, слушал и старался принять всё к сведению и запомнить. Когда инспектор отпустил его и он очутился снова в классе, то сознавал себя уже настоящим гимназистом: у него было уж и учебное достояние. Оставалось только приняться за ученье. Впрочем, оставалось ещё облечься в форму, – и Боря уже мечтал о тёмной рубашке с беленькими пуговками, ибо этою оболочкой закончилось бы его превращение в гимназиста.

– Послушай, Булаша, тебе инспектор сколько перьев дал? – услышал Боря знакомый голос, между тем как сам он разбирал свои новые книжки и укладывал их в стол.

Буланов обернулся и увидел над своим плечом лицо Оленина, склонившегося к нему с задней парты.

– А не знаю. Вот сосчитаю сейчас, – ответил он, – раз, два… полдюжины дал!

– Полдюжины? Куда тебе так много?

– Писать, должно быть? – удивился Буланов.

– Писать! Конечно, писать! Об этом и спора нет. Только зачем тебе такая пропасть? Куда? Ведь он каждую неделю перья выдаёт. Тебе и двух перьев за глаза хватит.

– Что ж, я остальные сохраню. Когда-нибудь пригодятся.

– Ым-гм! Это хорошо, – одобрил сухопарый Оленин, но не без оттенка насмешки в голосе. – Значит, ты запасливый. И я ведь тоже запасливый! А знаешь что, Булаша?

– Ну?

– Оставь себе парочку. С тебя и парочки будет. А мне отдай четыре.

– На что тебе?

– А в пёрышки играть.

– Как в пёрышки? Разве играют в перья?

– Как же! А ты не знал? Отличная игра! Хочешь, я тебя научу?

– Хорошо.

– А пёрышки мне отдашь?

– Изволь.

Буланов достал из парты и отдал Оленину четыре пёрышка.

– Вот спасибо! Молодец! – одобрил Оленин. – Сейчас видно, что из тебя хороший товарищ выйдет.

И голос его прозвучал поощрительно и вместе с тем покровительственно.

В половине третьего уроки кончились. Приходящие ученики живо собрали свои книги и тетрадки, уложили их в ранцы и шумно разбрелись по домам. Но шума в гимназии если и убавилось, то немного. От двух сотен пансионерских ног порядочно доставалось полам. Натёртые без воска, одною мастикою, они давали столько пыли, что она висела в воздухе тонким, щекотавшим в носу туманом и садилась на столы, на скамьи и подоконники, так что у всех пансионеров руки были жёлтые, точно намазанные охрой. День был ясный, и воспитанникам позволили выйти на двор. Они не только вышли, но и выбежали. Выбежали шумно и весело. Там они разбились на группы. Кто играл в лапту, кто просто в мячик; некоторые исчертили песок и, прыгая на одной ноге, выбивали камешек из котла; двое-трое гонялись в пятнашки, ловко извёртываясь и удирая друг от друга как точно вьюны. Широкий и гладкий двор вместил всех желающих поразмять кости после уроков и порезвиться и оглашался звонкою перекличкой игравших и бегавших, словно поле в ясное июньское утро, когда проносится над ним перекличка проснувшихся пернатых. Николай Андреевич сидел на подоконнике открытого окна, и весь двор был виден ему со второго этажа. День был тихий и тёплый, так что Николаю Андреевичу не нужно было одеться в пальто: он сидел, как был раньше, в вицмундире с открытым жилетом, не боясь озябнуть и простудиться. С удовольствием смотрел он на двигавшиеся пред его глазами толпы мальчиков; нравился ему и этот шум, и их бодрые крики, исполненные здоровья и веселья. Он глядел на молодёжь и вспоминал свои, сравнительно недавние детские годы (он был ещё молодой человек), собственные свои резвости и шалости, собственное беззаботное время… Вдруг он почувствовал, что к нему кто-то ласкается. Он догадался, кто это должен быть. Он знал, что, повернув голову, увидит маленького девятилетнего Воинова. Так и есть: это Воинов. Глядя грустными глазами в окно, мальчик доверчиво, ласково прислонился щекой к руке своего воспитателя и ждал от него приветливого слова. И дождался. Николай Андреевич, увидев его, положил ему руку на голову и спросил: