Город А какого мне счастья, какой мне еще любви, Если вижу твои берега я, закрыв глаза, Если путь мой полынью холмов твоих перевит, Если так и живу я, главного не сказав, Ибо главная суть – изгиб твоих берегов. Горизонт не пуст – сторожит его равелин. В этот город спешу я лестницами веков В моих снах и яви. Этот город всегда один. Для того и разлука, наверное, с ним дана, Чтобы лучше видеть с годами, издалека, Как в ночи над руиной собора стоит луна, Светит в море точка сигнального огонька. Да и я понимаю теперь, для чего нужна: Я певец твой, во сне идущий на твой призыв, Я птенец твой певчий, я голос, зурна, струна, Я поющий стебель, отвод от твоей лозы, Я пунктир и память, провал, цезура небытия, Я тоска по дому, я боль надлома, семит, номад, Я пылинка раскопа, былинка полыни – я. И когда я иду вперед, то иду назад. Катер
Как ветер играет, смеясь, Сатиновым платьем! Слепящая пенная вязь, Одышливый катер. Учкуевка там, в стороне, Жарой воспаленной, И солнце играет в волне — Зеленой, зеленой! Подросток, черна и худа, И кисть винограда В руке зелена, как вода, Вкусна, как прохлада. Мотора усталого гул, Подружки в обнимку, И розовость мыса Лукулл — Туманной картинкой, И палуба – крепкая твердь, И бездны не видно, И так далека еще смерть — И так безобидна! Тамань Тамань. Туман. Безжалостный обрыв — Под ним судов чуть видимые снасти И контуры, размытые ненастьем, А значит, море – и его мотив В ушах неотделим от тишины, И тень слепца проскальзывает мимо — Он под скалой с таинственной ундиной, Чьи косы влажны и расплетены. Туман стоит в невидящих глазах, Слух – поводырь поэта и слепого: Скользни по склону меж колючих трав За ним, нырни в незримое за словом. Туман, туман… Не разглядеть под ним, Что так влечет к неведомому краю — К тому, кто в лодке, еле различим, И к той, у скал, чей хрупкий контур тает. Родня туману – обветшалый дом, Печь без огня, ночлег неприхотливый, И эти тени, свившие гнездо, Как ласточки, у самого обрыва. Тьма. Плеск весла. Слепого долгий всхлип. Сквозь облако луна следит за ними: О, как безлюден этот край земли! Заплачет ветер – будто сердце вынет. Поднимут парус – белый, как платок, И мимо кораблей пройдут в тумане. Фонарь мигает в море, одинок, У равнодушных берегов Тамани. Баллада о городе С. В тех широтах, где я никогда не жила, Над стеклянной водой наклонилась ветла И луна заплетает ей косы. Будто сторож она этих призрачных мест: Возле старой каплицы рассохшийся крест Наклоняется знаком вопроса. Край увяз в тишине, загустевшей, как мед, Лишь на станции колокол редко вздохнет И надолго заглохнет в тумане, — Он, спустившись к утру, голубым обволок Сосны, розы костелов, полынь синагог, — Что здесь ищет вельможная пани? Ничего не найдется, ты видишь – одни Огороды, сараи, косые плетни, Травы сизые, топи да гати, Семинарии густо-багровый кирпич. Паровозный гудок, гулко ухает сыч, Шепот речки ленив и невнятен. Или так шелестит облетающий лес? Что ты можешь искать в сонном городе С.? Скрип телеги? Ворчанье собаки? Или память ты ищешь? – Немая зима, Керосином облитые, тают дома, Превратившись в пылающий факел. Пепел вьется до неба, до блеклых высот, Пани ищет тот дом? Что здесь пани найдет? Остов печи? Крючки-шпингалеты? Ветер воет в ветвях отдаленных ракит, А разбуженный лес шелестит, шелестит, Темным тающим снегом одетый. Стон деревьев, костелов, дворов, синагог Заплетается слезной струной в кровоток, Оттесняя гекзаметры моря, И придушенный плач неумолчной струны Вьется даже сквозь яростный грохот волны, В резонанс попадая и вторя. Слышишь? Горькая нота звучит в забытьи. Мой венок опускаю на воды твои — Омывается память, струится, И несет ее тихая эта вода В те широты, где я не жила никогда, Где рассохшийся крест и каплица. Собор Парижской Богоматери Действительно ли это сон? Колоколов бездонный стон С гримасой слушают химеры – и Сквозными ранами цветет Собор, слепой восставив свод Над медно-золотыми скверами. Листвою осень тяжела, Родильный стон колокола Вольют в раденье погребальное. Потрескавшихся витражей Бессонный взгляд – настороже Глаза всепомнящей развалины. Действительно ли это явь — Листвы и гари бурый сплав, Средневековых улиц трещины С домами, вросшими в века, Ветвится венами река, Ветвится время снами вещими? Размыла осень, как ручей, Границы мыслей и вещей, Играя памятью и смыслами, Сплетя что можно и нельзя, И ты плывешь, легко скользя По ответвлениям бесчисленным. Похоже, все-таки ты спишь, И вправду – что тебе Париж, Его кофейные извилины, Под дымкой силуэты крыш, Таинственность замшелых ниш И вздохи Сены обессиленной? Но это явь, а разве нет? Плывешь сквозь морок на просвет Воображения в фарватере Речных зеленоватых вод, И тихим призраком встает Собор Парижской Богоматери. Швыряет листья постмодерн В провалы тлеющих каверн, На эшафоте ведь не плачется. Скрипят и мелют жернова — А Эсмеральда все жива, Еще жива в руках палаческих. |
