Однако мало-помалу он почувствовал, что она начинает поддаваться, смягчаться, теплеть в его руках. Он удвоил усилия, направленные на грудь, которую уже практически освободил из оков пышного платья, и хотел наконец оказаться с Анной лицом к лицу и поцеловать, однако она снова совершила свой змеиный манёвр и сбежала, оставив его в самом дурацком положении наедине с Босфором.

«Чертовка была, чертовка осталась!» – подумал Максим и, никуда не торопясь, принялся раздеваться: он видел, что она проследовала в спальню.

Однако едва он успел снять рубашку, как Анна появилась снова. Он ринулся к ней, не обращая внимания на окружающую мебель, которая то и дело оказывалась на его пути.

Она стояла, прижавшись всем телом к резной деревянной перегородке, служившей стеной между гостиной и спальней. От дерева шёл явственный запах сандала и, смешиваясь с ароматом её волос, напоминал им, что это царство Востока.

Она успела избавиться от всей одежды за одним-единственным кружевным исключением, ничего не скрывавшим, но только подчёркивавшим её прелести. Впрочем, в полумраке это особого значения не имело. Притянув Максима, она, опять не дав ему себя поцеловать, принялась медленно раскреплять застёжку ремня, а справившись, вынула его из брюк и отбросила в сторону. Остальное оказалось проще и быстрее, и через несколько мгновений они были равны в своей наготе, не считая её почти невидимого ажурного аксессуара.

– Я хорошо пела? – неожиданно спросила она, как будто не замечая, как он был поглощён её шеей и грудью.

Максим не отвечал, но Анна, допуская и поощряя его ласки, продолжала:

– Ты хотел меня, когда я была на сцене? Скажи, хотел?

Вопрос, конечно же, был риторическим, но Максим, едва переводя дыхание, всё же ответил:

– Я хотел тебя с той самой минуты, как мы… как мы расстались в Париже. Пойдём в спальню? – добавил он вопросительно, но она только мотнула головой: по-видимому, сандаловое окружение ещё не исчерпало свой потенциал.

Не находя точки опоры – он не рискнул бы рассчитывать на прочность перегородки – Максим не придумал ничего лучше, как вместе с Анной опуститься на роскошный мягкий ковёр. Тёплый ворс нежно обволакивал кожу, а её волосы раскинулись по обе стороны от лица, которое она наконец позволила ему целовать.

Его губы медленно спустились с её лба на полуоткрытые глаза с их длинными – натуральными! – ресницами и дошли до рта – алого рта ревнивицы Флории. Она не сразу ответила на его поцелуй, но когда он всё же почувствовал её медленно разгорающуюся, но такую требовательную в своём пыле страсть, то понял: игра окончена. Дальше царствует она.

Через несколько мгновений он уже сам лежал спиной на мягком ворсе, почти обездвиженный её по-змеиному скользящим над ним, упругим и жарким телом. Она как будто проснулась от зимней спячки: в глазах её играли яростные восточные огоньки, а руки и губы не ласкали, а терзали и возбуждали его и без того разгорячённую плоть.

Ажурная тряпочка, совершив небольшой полёт, приземлилась где-то в районе окна, а Анна тем временем, не заботясь ни о каких предосторожностях, сделала то, чего так жаждали они оба. Всепроникающий жар пронизал его тело, и если бы не её мягкие, умелые движения, то ускорявшие, то сдерживавшие его порывы, он оказался бы в турецком раю гораздо раньше, чем ей того хотелось.

Но она всегда добивалась желаемого, и на этот раз её блаженство ничем не уступало его – по крайней мере, вокальные данные Тоски громко заявили об этом во тьме томной стамбульской ночи.

***

– Sir, we are closing. Sorry about that…12

Над Гордиевским стоял официант бара «Ритц-Карлтона». По-видимому, он долго не решался бесцеремонно растолкать засидевшегося посетителя: здесь такое было не принято.

Максим с трудом очнулся от недолгого, тяжёлого сна. Перед ним стоял полупустой стакан с коньяком, а рядом лежал счёт на солидную сумму, из которого следовало, что он выпил не менее пяти таких стаканов. Гордиевский обречённо достал кредитку и дрожащей рукой приложил карточку к протянутому терминалу.

«Сколько же я здесь сидел?» – с омерзением подумал он. Чтобы выяснить это, требовался телефон… и очки. Где же эти чёртовы очки? На столе их не было, и Максим принялся судорожно шарить по дивану – безуспешно. Подключился официант, и в конце концов очки обнаружились под столом. Там же лежали его телефон и шарф, на который кто-то (скорее всего, он сам) несколько раз наступил.

Плохо слушающимися руками Гордиевский надел очки, а затем включил смартфон. На экране значилось 02:47. Ого! Значит, он провёл здесь почти четыре часа! Неслабо. Жаль, выгоняют, а то бы легко скоротал время до утра – что уж теперь…

Однако выбора не было. Пошатываясь, Гордиевский направился к выходу. Надеяться оставалось только на прохладный ночной воздух: освежиться в движении требовалось немедленно, в противном случае ему грозила ночь на скамейке близлежащего сквера – то, до чего он ещё не опускался. Что ж, всё когда-то бывает в первый раз…

Не верилось, что он только что вышел из фешенебельного отеля и находится далеко не в самом паршивом районе города. Под ногами валялись недоеденные кебабы, кучки картофеля-фри и пустые бутылки, а за руки то и дело цепляли зазывалы, норовившие всучить флаер «клуба знакомств». Да, такие места он уже неплохо изучил… Нет, что уж лукавить! Максим знал, что и сам в эту ночь прекрасно вписывался в этот разухабистый восточный бедлам, где, собственно, и место таким, как он… Да, здесь он определённо свой, у него есть своя роль, которую он должен доиграть до конца – до бесславного, неизбежного финала…

Где же он всё это видел? Нет, не здесь и не сейчас…

В театре! Он видел это в театре. Это же булгаковский «Бег»! Та самая сцена в Стамбуле с тараканьими бегами, проститутками и белыми эмигрантами, бежавшими из «немытой» большевистской России. Он ходил на этот спектакль с Дашей, ещё женихом, когда она таскала его по театрам… И какой поворот – кто бы мог подумать? Теперь он сам, Максим Гордиевский, актёр этой современной, пошлой драмы с девочками, букмекерами и картёжниками…

Нет нужды говорить, что ни одного нового сообщения телефон не зарегистрировал. И только когда Гордиевский, прошагав несколько сотен метров и констатировав, что дальше идти не в состоянии, всё же решил вызвать такси, экран замигал новым уведомлением.

Максим сел в подъехавшую машину и уже внутри, без всяких надежд, машинально открыл сообщение.

Никита. Так…

Что за чертовщина? Может, он упился до белой горячки? Или это дурацкая шутка?! Гордиевский несколько раз перечитал короткий текст, но его содержание никак не доходило до его воспалённого ума.

Тельман только что разбилась в авиакатастрофе, слышал? Летела частным самолётом в Бодрум.

Тельман разбилась. Только что! Тельман разбилась. Тельман. Разбилась. В авиакатастрофе…

– Так куда ехать? – осведомился русскоговорящий водитель, безошибочно распознав своего.

«Я давно приехал. И она, оказывается, тоже…» – подумал Гордиевский, а затем, в каком-то тупом оцепенении, ничего не ответив таксисту, вышел из машины обратно в темноту.

Перед его глазами снова парила ярко-алая Тоска, летящая вниз с отвесной крепостной стены.

Наталия Сергеевна, поправив любимые очки на изящном шёлковом шнурке, не позволявшем им затеряться при падении с переносицы, посмотрела на Анну своим обычным неодобрительным взглядом.

Это означало: «Какой бы зайкой я тебя ни называла, ты круглая дурочка, дорогая моя!»

Она действительно величала учениц зайками, ласточками и даже хомячками, что не отменяло неизменной строгости, прочно заложенной советской школой. Самым желанным и редким осталось обращение «киска» или «мурочка моя»: в квартире Наталии Сергеевны проживали пять донельзя раскормленных, холёных кошек – предмет самой горячей любви их владелицы. Впрочем, в гостиную, к ученикам, кошки не допускались – то был единственный запрет в их абсолютно вольной, практически райской жизни.