Конечно, даже если она развелась с Самойловым, у неё наверняка есть один, а то и несколько влиятельных покровителей. А может, ещё и молоденький любовник – для удовольствия. А если ей вообще никто не нужен? Сейчас, когда весь мир у её ног?.. Да и за границей, поди, тоже кто-нибудь найдётся. Если бы захотела – давно бы совсем уехала из России, как многие другие…

Телефон, как ни странно, не показывал ничего: он почему-то оказался отключённым. Максим начал спешно нажимать кнопки, но аппарат всё никак не оживал и мигал дурацкой заставкой турецкого «Водафона»10. Наконец сигнал прошёл, и Максим уже собирался проверить сообщения, как…

– Дядя Максим! – Голос Жорика на том конце провода звучал почти так же жалобно, как в тот первый вечер, когда он явился к своему «крёстному» непрошеным гостем. – Я… я не могу дверь открыть. Понимаете, ключ вставляется, но не крутится. Как вызвать монтёра?

– Какого монтёра? Слесаря, может?

– Ну да.

– Никого сейчас не вызовешь. На кой ты вышел на улицу так поздно?

– Я не вышел… – Было слышно, как Жорик стучит зубами. – Я дома.

– Так в чём дело? – заорал Максим, уже потеряв всякое терпение.

– Я… Вы… Просто вы домой сегодня войти не сможете, вот что, – наконец произнёс отпрыск Шаневича с самой жалобной интонацией, на которую был способен. – Понимаете, я хотел закрыться на ночь, как вы обычно делаете, но потом решил, что не нужно: вы же вернётесь… А потом… Походу, я что-то не то с дверью сделал. Ключ теперь её не открывает.

Гордиевский без ответа бросил трубку. Нет, это не Лариосик, это прямо-таки «двадцать два несчастья»!11

В сообщениях оказалось пусто: Анна не прочитала его послание. Гордиевский уже решил было в сердцах стереть отправленное, но внезапно память выдала долгожданную счастливую мысль. «Ритц-Карлтон»! Ну конечно! Она может быть только там.

«Теперь я буду останавливаться только в „Ритце“», – решительно заявила она в их последнюю встречу. Что ж, у неё нет причин экономить на отелях.

Решено: он взял такси и отправился в стамбульский «Ритц-Карлтон».

***

Пока таксист через привычные здесь даже в ночное время пробки вёз его в отель, где он мечтал встретить свою Тоску, Гордиевский набрал в браузере «Тельман интервью». Тут же выскочило с десяток разных видео, и он наугад ткнул в первое. Прислушиваться к тому, что она говорила, не хотелось, но посмотреть, как она держится, двигается, улыбается, – в этом он не мог себе отказать. Но когда машина в очередной раз притормозила в заторе, Максим всё же включил звук погромче.

«А что повлияло на вас как на человека? Может быть, кто-то из ваших наставников, друзей?» – сладким голосом задавала вопрос гламурная журналистка с накачанными губами.

Анна на мгновение задумалась, как будто сомневаясь, стоит ли отвечать, и знакомым ему жестом убрала непослушную прядь волос за плечи.

«Как на человека? Пожалуй, в большей степени книги. В юности я очень много читала, – заявила она. – В музыке мои учителя известны, я уже об этом говорила. А вот в жизни… Только один человек. Знаете, у меня ещё в училище случилась несчастная любовь, очень трогательная. Но я до сих пор помню свои ощущения… Мне кажется, именно это сделало меня той, кто я есть».

«В каком смысле?» – не унималась интервьюерша.

«Во многих смыслах. Я захотела стать другой… Не для того чтобы ему понравиться, нет! А чтобы доказать этому человеку – и себе, – что я достойна большего Что я могу не просто заниматься своим ремеслом… Как же это объяснить?.. Как будто мне захотелось летать. Не ходить по земле, а летать. Всё благодаря этому чувству. А он даже не догадывался, насколько я была им увлечена, просто не замечал меня. Вот поэтому сейчас я говорю об этом так спокойно».

«Тьфу ты, неужели? – ухмыльнулся Гордиевский. – Нет, она всё выдумала для красного словца – просто пиарится. Не может такого быть! А если это и так, то точно не обо мне!»

«О тебе, о тебе!» – подсказывал вдруг проснувшийся внутренний голос, который раньше торопил его проверить сообщения.

И Максим снова проверил – и снова ничего там не обнаружил.

В конце концов, он мог навести справки у администратора и оставить ей записку – а почему бы нет? Что теперь ему терять? Свои двадцать пять?

Снова ухмыльнувшись, Гордиевский обнаружил, что такси уже добралось до пункта назначения и водитель тщетно пытается донести до него этот очевидный факт.

– Проблем йок! – заверил его Максим, расплатился и вышел из машины.

Уродливая громадина современного отеля нависла над ним, как тень сказочного чудовища. На минуту он захотел всё бросить и просто ретироваться. Снова войти в одну и ту же реку?..

Однако пути назад не было.

***

Ночной вид на Босфор ничем не уступал дневному: мириады огоньков по обеим сторонам пролива и неспешно проплывающие корабли манили прильнуть к огромному панорамному стеклу. Он знал, что она попросит задёрнуть шторы, но не спешил: хотелось оставить немного света, чтобы сначала посмотреть на неё нынешнюю, разглядеть каждую чёрточку, каждый жест, прежде чем…

Максим опустился в глубокое кресло и прикрыл глаза: не верилось, что это всё-таки происходит.

Дверь распахнулась, и на секунду он снова перенёсся в оперу: перед ним стояла Флория Тоска. Высоко уложенные волосы, пылающие губы («А ведь она ещё и убийца» – пронеслось у него в голове) и ярко-красное платье – неужели то самое, из третьего акта? Нет, ему только показалось: платье было самой обычной длины, чуть ниже колен, и не ярко-красное, а цвета бордо, и эффект дополняли туфли на высоких каблуках и золотой браслет в форме змеи, плотно облегающий её руку.

Почему-то он, вместо того чтобы подняться и встретить её, продолжал сидеть в кресле. Ни слова не говоря, она приблизилась и устроилась напротив на диване-козетке, полулёжа и подложив руку под голову. В этой позе она напоминала то ли русалку, то ли древнегреческую сирену.

Лицо её казалось непроницаемым: если она и была рада его видеть, то тщательно это скрывала. В приглушённом вечернем свете казалось, что годы совершенно её не испортили – наоборот, смягчили и исправили её черты, придали лицу больше глубины и затаённой страстности.

– Я знала, что ты в зале, – наконец проговорила она каким-то новым, более низким и грудным голосом. – Ужасный спектакль, петь было тяжело как никогда…

– Ты… ты совершенно не изменилась, – невпопад выпалил он и, наконец выйдя из оцепенения, подошёл к ней.

Она не подставила щёку для поцелуя и не протянула руку, поэтому он не нашёл ничего лучше, чем самому взять её руку, и поцеловал её. Браслет-змея зашевелился и упал на пол.

– Оставь, пусть лежит, – скомандовала она. – Он только будет мешать.

От этих слов внутри у него, до сих пор почти холодного, всё пришло в движение. Не говоря ни слова, он с молодецкой лёгкостью поднял её с дивана, но она проворно выскользнула из его рук и, не обращая внимания на то, что он говорит, сняла туфли и босиком, легко ступая по мягкому ковру, подошла к окну.

– Свет! – громко сказала она по-английски, и освещение в номере немедленно погасло.

Стоя спиной к нему, Анна любовалась Босфором, раскинувшимся у её ног.

Подойдя сзади, Максим, несмотря на полумрак, разглядел детали её причёски: пышные волосы закреплены двумя большими гребнями. Расхрабрившись, он вынул их, и освободившиеся пряди окутали его своей магической чёрной волной. Они по-прежнему доходили ей до талии и, как тогда в Париже, пахли чем-то горьковато-терпким и знакомым, уносившим в детство, в родные поля с их дикими травами и скудными цветами…

Пока его руки, едва коснувшись её тонкой талии, поднимались всё выше и выше, а лицо пребывало в мире запахов и грёз, Анна что-то говорила об опере, бездарных партнёрах, неудобных гримёрках… Казалось, его настойчивые ласки трогают её не больше, чем посягательства престарелого Скарпиа.