Дверь кладовой вдруг распахнулась, и оттуда буквально вывалился молодой человек в белой батистовой рубашке, небрежно выдернутой из брюк. Он наспех накинул на плечи сюртук и, повернувшись, заметил Адель. На лице негодника (или лучше сказать, дамского угодника?) расплылась обольстительная улыбка, в серых глазах мелькнули теплые искорки.

– Доброго дня, мадемуазель, – сказал он, прижав руку к сердцу, и демонстративно поклонился. После чего подхватил ладонь Адель без спроса и легонько поцеловал, наглец.

Адель ответила надменным кивком и кривой ухмылкой.

Он проследовал к выходу, распахнул дверь так свободно, будто был здесь хозяином, и Адель уж было засомневалась, что она, возможно, не знает каких‑то подробностей жизни Таргюсонов, но нет, вот он подхватил со столешницы потертый томик, на пороге обернулся и вновь сверкнул белозубой улыбкой, а лучик солнечного света позолотил его русые с рыжиной волосы.

– Адьес! – сказал он и был таков.

Следом из кладовой вылетела разрумянившаяся Николетт, поправляя лиф своего платья. Ее русые волнистые волосы топорщились во все стороны.

– Анри, – крикнула она вслед своему возлюбленному, но тот уже захлопнул за собой дверь.

– Он симпатичный, – прокомментировала Адель. – Даже слишком сладкий для такого серого мира, как наш.

– А… – Николетт ошарашенно взглянула на незваную гостью. – Адель! Что ты здесь забыла? Я… Как? Нет, это вовсе не то, что ты…

– О да, милая, – очаровательно улыбнулась Адель, сминая в руке перчатку – только сейчас она заметила, что вторая куда‑то запропастилась. – Это как раз то самое, и даже больше, не правда ли?

– О чем ты… – Грудь Николетт вздымалась все сильнее, а лицо покрывалось густой краской. – Ты проникла ко мне в дом! Чтобы опять стащить что‑то? Я сейчас же позову…

– Никого ты звать не будешь, дорогая моя Николетт, – вновь улыбнулась Адель и поднялась со скамьи, поравнявшись с маленькой леди Таргюсон, такой неосмотрительной. Как же случилось, что ей принесли гвоздику? В чем она особенная? Адель пыталась вглядеться в лицо девушки, найти там какую‑то зацепку, разгадку, ответ на свои вопросы, но ничего. Просто смазливое личико и не слишком выдающиеся таланты. – И ты прекрасно знаешь, что я ничего не воровала, не так ли, моя подружка?

Николетт стыдливо отвела взгляд.

– Что тебе нужно? Денег, быть может? Слышала, твоя семья в бедственном положении.

– Мы не будем говорить о моей семье или обо мне, дорогуша. Только о тебе. Думаю, всем станет любопытно, чем вы тут занимались с… как его там? Анри… Анри… mon amie… Кто он? Трубочист? Вряд ли. Может…

– Он принц! Чтобы ты знала! – выпалила Николетт, и Адель расхохоталась.

– Подружка, ну ты и шутница! Что еще он тебе рассказал?

– Ты ничего не понимаешь! Ты ведь никогда не любила, а я… – И тут Николетт неожиданно расплакалась, садясь за стол прямо перед своей синей гвоздикой. – Я люблю его! Больше своей жизни! Он для меня все.

– Прекрасно. Откуда у тебя этот цветок? – Адель кивнула на вазу и вдруг заметила, как побледнела Николетт.

– Ты что‑то знаешь про него?

Адель расправила плечи и обратила взгляд на гвоздику, будто созданную изо льда.

– Достаточно, – проговорила она. – Но я не думала, что ты…

– Неужели и ты тоже, Адель? – Глаза Николетт расширились от удивления, а в следующий миг она снова разрыдалась. – Тогда ты должна понять меня. Этот знак, он прожигает мне самую душу! Я не хотела такой судьбы, почему кто‑то должен решать за меня?

– И впрямь, – согласилась Адель. Знак? Что еще за знак? – Доверься мне, может, тебе станет легче… – вкрадчиво проговорила она.

Николетт с сомнением посмотрела на нее, а потом приспустила лиф платья, показав странный знак над солнечным сплетением: будто клеймо, выжженное на коже. Синий узор изображал цветок – геральдическую гвоздику, но казалось, что рисунок светится изнутри. Адель чуть было не воскликнула от удивления, но вовремя сдержалась. Нельзя подавать виду.

– А теперь ты, – кивнула ей Николетт.

Адель прижала руку к груди поверх несуществующего знака, нахмурилась на мгновение, но в следующий миг улыбнулась «сопернице».

– Дорогая Николетт, ты не вправе мною командовать. Это не я обнимаюсь по чуланам с самозваными принцами. А тебе, если хочешь избежать позора, лучше уехать из сердца Монсальваж, куда‑нибудь на периферию… со своим принцем. Уверена, он позаботится о тебе.

– Но я… должна… а вдруг именно я – это она, вдруг я смогу открыть Грааль?

Адель поняла, что даже распахнула рот, впитывая каждое слово Николетт, ожидая раскрытия некой тайны.

– А ты этого хочешь? – вдруг спросила Адель и увидела на лице Николетт подтверждение своим догадкам: она была даже рада сбежать. Возможно, она желала быть подальше от дворца так же сильно, как Адель – оказаться внутри.

– Нет, – и Николетт совершенно сдалась, бормоча между всхлипами что‑то по поводу своей печальной судьбы. Адель смотрела на нее с сожалением: неужели это могло стать королевой?

– Давай мне письмо, а сама собирай вещи. Тебе нужно бежать прямо сейчас.

До Николетт будто дошел наконец смысл происходящего.

– Но куда же я пойду! Как же так…

– У твоей матери есть украшения, мы это обе прекрасно знаем. Бери их и уезжай, тебе хватит на первое время.

– Адель, как же я тебя ненавижу! Ты дьявол во плоти!

– На себя посмотри, – парировала Адель. – Грешница Монсальваж, так ее прозвали соседи, а потом и все королевство…

– Хватит! Хорошо!

Николетт, совершенно растрепанная, взяла связку книг, которая лежала на столешнице рядом с цветком, и достала оттуда заветный конверт, бросив его Адель. Тот упал ей под ноги, словно сорвавшийся с дерева листок.

– Забирай! Я знаю, что ты затаила под сердцем ненависть. Ты давно завидовала мне, и на отборе тебе не нужны соперницы. Не думай, что я этого не поняла, я не настолько глупа.

«Ты и правда глупа», – подумала Адель, изогнув бровь.

– Можешь явиться в полночь к воротам Стены, можешь хоть пройти отбор! Мне все равно! Я желаю, чтобы наши пути больше никогда не пересеклись, Адель! Я найду Анри, и мы заживем долго и счастливо.

– Как в настоящей сказке, – весело добавила Адель.

– Может, и так! – Теперь Николетт раскраснелась не от стыда, а от злости, которую изливала на Адель. – Но он любит меня.

– Интересно, за что, – тяжело вздохнула Адель, поглядывая на дверь. Не всегда же в этом доме будет так пустынно, нужно завершать спектакль.

Николетт собрала скромную корзинку довольно быстро, будто уже была готова к побегу и ей только и требовалось, что некий знак. На пороге она остановилась, совсем как до этого ее любовник, и посмотрела на Адель.

– Почему ты так боишься отбора? – вдруг спросила Адель, жажда истины была сильнее осторожности.

В голубых глазах Николетт сверкнули слезы. Если бы она стала королевой, то, скорее всего, пыталась бы всех разжалобить своим страдающим видом.

– Что ты знаешь об Инкарнации? Родители рассказали тебе?

На этот раз Адель мотнула головой, ей не нравилось быть в позиции слабого. Пришел черед Николетт улыбаться.

– Что ж, удачи тебе! – сказала она, взмахнув платком с вензелями, который выудила из кармана, и промокнула им глаза.

Как странно, подумала Адель, она выпроваживает из дому маленькую леди Тагрюсон, будто сама теперь здесь хозяйка, но после ухода бывшей подруги Адель не стала задерживаться: забрав цветок с письмом и выйдя на свою улицу, поняла, что ей очень повезло: она совсем немного разминулась с экономкой Таргюсонов, которая ходила за покупками.

Адель поспешила вернуться домой, а в голове уже зрел план. У нее было немного синего красителя из цветков вайды, который мама хранила для особых клиенток и который стоил целое состояние. В отличие от зеленого, выполненного на основе мышьяка, он не был ядовит и высоко ценился, являясь цветом королевской семьи. Адель слышала, что на юге Монсальваж, в Толозе, можно было разбогатеть на одном этом красителе и заполучить себе шикарный особняк. И мама даже как‑то поговаривала о том, чтобы переехать подальше от Сердца в южные районы, но Адель о таком даже подумать не могла. Только она представляла себе размеренную жизнь в маленьком городишке или деревне, и на нее накатывала скука.