— Втайне… — бормочет Франсиско. — Все-то вы делаете втайне. А тайный произвол ненаказуем.

Он встает и с трудом делает несколько шагов по камере. Монах почтительно сторонится, хочет поддержать узника под локоть, указывает на поднос.

— Прошу вас, угощайтесь, — кивает ему Франсиско.

— Боже мой, Боже мой! — восклицает доминиканец. — Да неужели вы не понимаете, что вас сожгут заживо, по ногам поползут огненные языки, и тело и лицо обуглятся, рассыплются пеплом! Неужели вы не понимаете, что угодили в дьявольскую ловушку, и душа ваша, отлетев в клубах дыма, попадет прямо в ад, на муки вечные!

Монах валится на колени и умоляет:

— Спасите же ее, спасите!

Франсиско старается не слушать, замыкается в себе. Ищет поддержку в Псалмах. Нельзя поддаваться страху, во что бы то ни стало надо сохранять твердость духа — особенно сейчас. Идут минуты, любимые строки вселяют надежду, но какой-то мерзкий голос внутри нашептывает: «Сдайся!» Никогда еще узник не чувствовал себя таким сильным и одновременно таким слабым. Помнится, отец сказал: «Не повторяй моего пути». А что же он — повторил? Думается, нет. Отец предал своих товарищей, валялся в ногах у судей, изображал раскаяние. Утратил достоинство, но не обрел свободы, не стал ни настоящим христианином, ни истинным иудеем. Превратился в жалкий обломок и до конца жизни терзался стыдом. Отдал святая святых на поругание палачам, умножил своим позором славу инквизиции. Позволил себя запугать, подчинить, унизить.

Франсиско зажмуривает глаза, не позволяя слезам вырваться наружу. Образ отца, сломленного и растоптанного, причиняет невыносимые страдания. Но его сгорбленная, печальная тень тает в мощном свете Псалмов. «Нет, я не стану повторять твоего пути», — качает головой осужденный. Он стоит одной ногой в могиле, однако никого не предал, не склонился перед судьями, не лгал и не фальшивил, не позволил мучителям насладиться слабостью жертвы.

А монах старается вовсю, уговаривает, подсовывает угощения, шепчет самые действенные молитвы.

В пять утра два пехотных полка в парадных мундирах строятся — один на Пласа-де-Армас, другой перед дворцом инквизиции. Высокие двери открываются, и внутрь вплывают четыре огромных креста в траурных вуалях — их несут из кафедрального собора священники и пономари, облаченные в стихари. «Добропорядочные мужи» из числа горожан, которым поручено сопровождать осужденных на аутодафе, по пути убеждая их покаяться, расходятся по темнице и встают возле камер. В лабиринте галерей грохочут засовы, скрипят дверные петли, слышатся крики. Отчаяние заключенных разбивается о холодную непреклонность монахов, солдат и стражников.

По коридорам, освещенным факелами, узников ведут к Часовне приговоренных, чтобы заботливо подготовить к экзекуции.

Франсиско заставляют встать, подхватывают под локти и выволакивают вон так стремительно, что он не успевает бросить прощальный взгляд на свое последнее земное пристанище. Тащат по гулким коридорам, с лестницы на лестницу, из двери в дверь. Доминиканец семенит рядом, встревоженно бормочет, увещевает, теребит за рукав. Конвоиры-кабальеро шагают, гордо вскинув головы: вести человека на смерть — большая честь. Вот пленника обступает толпа, и на плечи ему опускается какая-то тряпка. Франсиско оглядывает себя и понимает, что это санбенито мерзкого желтого цвета и прямого покроя, дайной почти до колен. На груди алеет косой крест — такими метят только самых злостных вероотступников. На подоле нарисовано пламя языками вверх: значит, сожгут живьем, без предварительного удушения. Кто-то напяливает на голову осужденного коросу, высокий бумажный колпак, размалеванный кривыми фигурками чертей и клыкастыми рожами, с верхушки которого свисают пеньковые косицы, похожие на змей. Франсиско машинально заносит руку, чтобы сбросить нелепый убор, однако со всех сторон тянутся лапищи, бьют, дергают, не дают шевельнуться. Он чувствует себя посмешищем. Не хватает еще, чтобы у подножья костра солдаты бросали жребий о позорном наряде казнимого, подобно стражникам, спорившим о багрянице тысячу шестьсот лет назад. Пленника толкают к скорбной веренице других обреченных и выводят на площадь перед дворцом инквизиции.

Покачиваются кресты, колышутся черные вуали над головами священников. За клириками, понурившись, плетутся осужденные за менее тяжкие преступления: гадалки, двоеженцы, богохульники, падре-греховодники, соблазнявшие прихожанок в исповедальне. Каждого окружают гвардейцы, чтобы не смел ни с кем говорить. За ними бредут иудействующие, основное блюдо на предстоящем пиру правосудия. На всех позорные санбенито. Их несколько дюжин, и делятся они на две категории: те, что покаялись и отреклись сразу, идут впереди с толстыми веревками на шее, а те, что упорствовали и будут отпущены, то есть казнены, следуют позади с зелеными крестами в руках.

Факелы и свечи плывут в рассветном полумраке, освещают площадь, забитую народом, отражаются в щитах гвардейцев. На востоке рваной раной алеет заря.

Франсиско вдруг осознает, что тяготы заточения остались позади: никогда больше не запрут его в четырех стенах. Утренний ветерок ласково гладит щеки. Он столько раз рисовал себе в воображении этот страшный миг, что теперь все кажется знакомым, уже пережитым. Чуть поодаль еле переставляет ноги старенький доктор Томе́ Куаресма, словно придавленный санбенито и коросой, расписанной чертями, драконами и змеями. В руки Франсиско суют крест, однако узник отказывается его брать.

— Но так положено! — звучит властный голос.

Франсиско качает головой.

Монах пытается разжать худые пальцы, настаивает. Франсиско обжигает его взглядом и отвечает:

— Нет.

— Вы же умрете без покаяния! — пугается доминиканец. — Ради собственного блага, возьмите!

Но все уговоры тщетны:

— Я его уроню, — заявляет Франсиско^[104].

Доминиканец забирает крест и целует зеленую перекладину. За процессией едет верхом привратник^[105], везет серебряный ларец, в котором лежат приговоры. Рядом покачивается в седле секретарь — на его коне зеленая бархатная попона. Замыкают шествие старший альгвасил и прочие важные чиновники. День потихоньку разгорается, всеобщее возбуждение растет. В дверях, на балконах и на террасах сгрудились зеваки. Людской поток, сопровождающий грешников, медленно змеится по улицам и наконец вползает в прямоугольное пространство Пласа-де-Армас, главной площади, окруженной домами, — туда, где вот-вот состоится судилище. Над толпой плывут кресты, там и сям мигают огоньки свечей.

Монахи и конвойные-кабальеро одного за другим заставляют приговоренных подняться на особый помост. Зрители встречают каждого дружным гомоном, а уж когда на возвышение ступают коронованные бумажными колпаками иудеи в желтых санбенито, и вовсе заходятся криком. На самого последнего, длинноволосого человека, который отказался нести крест, обрушивается целый шквал воплей и свиста.

Распорядители размахивают черными жезлами с изображениями креста и меча, лупят направо и налево по плечам, затылкам и спинам, заставляя чернь соблюдать порядок во время великого аутодафе. На центральной трибуне уже расселись инквизиторы и вице-король со свитой. Кастро дель Кастильо с довольной улыбкой смотрит на парчовый балдахин с золотистой бахромой, которым он в последний момент велел украсить подмостки. На ярком фоне сияет белый голубь. Это означает, что «Дух Господень направляет руку инквизиции». Вице-король восседает на шелковой подушке янтарного цвета, две другие подложены под ноги его высочества. Есть подушки и у инквизиторов, но только по одной на каждого, и не из шелка, а из бархата. Балкон, где под широким желтым балдахином расположилась вице-королева, пестреет хоругвями, штандартами и коврами — тоже Кастро дель Кастильо постарался. А кругом, насколько хватает глаза, гудит и волнуется людское море. По свидетельствам многих современников, Лима еще не видала столь грандиозного действа.

Франсиско ищет спасения в Псалмах, воспевающих свободу, красоту и достоинство, однако омерзительное зрелище, бурлящее кругом, завораживает его. Одни люди, ликуя, празднуют страдания и смерть других.