Начинается поклонение кресту, установленному на богато украшенном алтаре рядом со статуей святого Доминика, окруженной серебряными подсвечниками, цветами и золотыми курильницами. Франсиско прикрывает глаза и погружается в дрему. Сколько еще ждать? До его притупившегося слуха долетает неразборчивая трескотня проповедей — голоса разные, а слова одни и те же: слава, истина, вера. Кто-то зачитывает по-испански буллу папы Пия V, предоставившую инквизиции исключительные полномочия во имя борьбы с кознями еретиков. Спустя некоторое время он приподнимает тяжелые веки и видит, что вице-король, судьи, городские советники и бесчисленные зрители стоят с отрешенными лицами, подняв правую руку. По площади волной прокатывается возглас: «Аминь!»
Хуан де Маньоска оглашает решение трибунала. Толпа отвечает злорадным гулом. Наконец-то началась главная часть кровожадного представления. Тот, кто успеет покаяться прежде, чем прозвучат заключительные слова, получит снисхождение — об этом без устали твердит судья. Тысячи ушей жадно ловят стоны, плач, исступленные мольбы. Тысячи глаз прикованы к несчастным, стоящим на эшафоте в ожидании заслуженной кары.
Тюремный смотритель берет угольно-черный жезл и молча, с ненавистью, точно шелудивого пса, толкает им первого осужденного на короткие мостки, видные отовсюду. Там одинокий, беззащитный, раздавленный стыдом человек выслушивает свой приговор. Затем следует второй тычок: под хихиканье благочестивого скопища бедолагу возвращают на место.
Жезл поднимается снова и снова, от толпы осужденных отделяется второй, третий, седьмой, восемнадцатый страдалец… А инквизиторы по очереди, с упоением, точно участники поэтических состязаний, зачитывают приговор за приговором.
Немилосердное солнце заливает площадь горячим светом. Публика устала от слов и жаждет событий. Понятно, что греховодники и ворожеи получат свое: кого выпорют, кого посадят в тюрьму, кого отправят на галеры. Но осталось самое интересное: те, кого «отпустят», то есть, осудив на смерть, передадут в руки светской власти.
Смотритель выталкивает вперед еврея Антонио Эспиносу. Тут уж приходится постараться: несчастный совсем потерял себя, он бьется, в отчаянии воздевает руки, молит о пощаде. Толпа поднимает такой крик, что зрители, успевшие задремать, просыпаются. Затем вопли сменяются задорным свистом, поскольку следующий осужденный, Диего Лопес Фонсека, отказывается подчиняться яростным тычкам черного жезла. Его втаскивают на мостки на руках, тянут за волосы, заставляя поднять голову и выслушать приговор. Подходит очередь Хуана Родригеса — этот во время следствия коварно симулировал помешательство, кривлялся и пытался сбить судей с толку, однако позже во всем признался и теперь, заливаясь слезами, валится на колени.
Старенького доктора Томе́ Куаресму знают почти все собравшиеся на площади. Когда жезл впивается ему в ребра, у многих перехватывает горло. Седой, сгорбленный человек цепляется за перила, а услышав, что его ждет костер, начинает трястись и плакать. Протягивает руки, хочет что-то сказать, но не может. И тут происходит нечто, глубоко растрогавшее толпу: инквизитор Кастро дель Кастильо встает, подходит к дрожащему старику, окидывает его взглядом и тычет в нос свой наперсный крест со словами: «Моли о пощаде!» Доктор в полуобморочном состоянии бормочет: «Смилуйтесь, смилуйтесь…» Людское скопище заходится торжествующим ревом. Судья с улыбкой возвращается на свое место рядом с вице-королем, и церемония продолжается. Истинная вера победила, но осужденного, конечно, все равно казнят.
Остаются последние, совсем пропащие.
Тюремный смотритель толкает жезлом Себастьяна Дуарте, шурина раввина Мануэля Баутисты Переса. Воспользовавшись недосмотром стражников, он успевает обнять на прощание своего родственника[106]. Зрители возмущенно кричат гвардейцам, чтоб не зевали по сторонам.
Франсиско провожает каждую жертву глазами, гладит взглядом бледные лица, мысленно пытается поддержать, поделиться теплом и спокойствием, утешить, сказать, что страдания не вечны. Только сейчас он осознал, до чего хрупка человеческая жизнь. Скоро и его тело обратится в прах, все амбиции, заблуждения и прочий вздор развеются дымом. Как всегда, от отчаяния спасает только одно — любовь: к Богу, к родным, к прошлому еврейского народа, к дорогим сердцу воззрениям. Да еще воспоминания о светлом доме с дивными синими изразцами — там, в далеком Ибатине.
Наступает черед раввина, «старого капитана». «Оракулом еврейского народа» называет осужденного инквизитор, оглашающий приговор, — издевается. Мануэль Баутиста Перес выслушивает решение суда невозмутимо, не опуская головы, смотрит куда-то вдаль и видит не оголтелую толпу, а нескончаемую вереницу мучеников за веру, к которой суждено присоединиться и ему.
Судьи делают короткий перерыв.
Остается последний, самый отъявленный негодяй. Безумец, оскорбивший священное аутодафе отказом нести крест. Настоящее чудовище: знает, что пойдет на костер за свои богомерзкие идеи, и все-таки упорствует. Зрители, затаив дыхание, встают на цыпочки — вот уж невидаль так невидаль!
Да он и с виду страшен как смертный грех: тощий, седой, косматый, заросший бородой. Приговоренный не ждет, когда тюремный смотритель пихнет его жезлом в бок, точно строптивого осла. С видимым усилием поднимается и сам выходит вперед, стараясь шагать настолько твердо, насколько позволяет изнуренное годами заточения тело. Ничего нового инквизиторы ему не скажут. Нелепый бумажный колпак соскальзывает с головы, и весь облик обреченного начинает излучать какое-то непостижимое благородство. Люди смотрят, разинув рты: вокруг одинокой фигуры, стоящей на мостках, расплывается матовый ореол, будто белесое облако. В первый раз за этот безумный, жаркий день на площади воцаряется безмолвие.
Народ жаждет услышать перечень гнусных преступлений, совершенных идущим на казнь. Инквизитор начинает читать, однако почему-то все время запинается, голос звучит неуверенно, хрипло. Люди напрягают слух, тянут шеи, но легкий ветерок относит слова, а потом подхватывает пряди убеленных сединой волос и взвивает их, точно крылья. Позорный санбенито надувается легким желтым парусом. Видится в этом человеке нечто загадочное. Там, за рекой, на каменистой пустоши под названием Педрегаль, его ждет костер, а он стоит, гордо выпрямившись, и похож скорее на великого праведника, чем на жалкого грешника.
Сидящий на трибуне Фернандо Монтесинос, автор множества трактатов, привстает, чтобы лучше видеть происходящее. Инквизиция возложила на него нелегкую задачу во всех подробностях описать грандиозное аутодафе1. Уважаемый хронист неоднократно беседовал с Франсиско в камере, посвятил узнику немало страниц, рассказывая о его характере, путешествиях, учебе, душевных метаниях и необычайной стойкости. С первых минут судилища Монтесинос старательно запоминал каждую деталь. Украшения, регламент, чтение приговоров, поведение осужденных — важно все, а уж тем более необычные явления. Легкий бриз, который трепал седые волосы заключенного, вдруг превращается в сильный ветер. Холодные порывы вспарывают удушливый зной. С моря, со стороны Кальяо, наползает черная туча, в которой хищно сверкают молнии. Хронист настолько увлекся действом, что не заметил ее и теперь смотрит во все глаза: об этом непременно надо будет упомянуть в докладе.
Внезапно по толпе проносится многоголосый вопль: ураган безжалостной рукой срывает полог, натянутый над центральным помостом. Монтесинос напряженно прислушивается, приложив руку к уху. А Франсиско Мальдонадо да Сильва стоит, освещенный косыми солнечными лучами, и смотрит вверх. Бескровные губы шевелятся. Хронист уловил и записал его последние слова:
— Так повелел Господь, Бог Израиля, чтобы с небес взглянуть мне в лицо!
Эпилог
Солдаты выстраиваются живым коридором, чтобы оградить ведомых на казнь от плевков и ударов разгоряченной толпы. Осужденных сопровождают монахи всех орденов: может, хоть кого-нибудь в последний момент удастся уговорить отречься от ереси. Лица гвардейцев невозмутимы, и только один, капитан Лоренсо Вальдес, почему-то выглядит подавленным.
