Барабанная дробь умолкает, и наступает черед глашатая.
— Трибунал инквизиции, — торжественно объявляет он, — извещает правоверных христиан Города Королей и его окрестностей, что 23 января, в день святого Ильдефонса, на центральной площади состоится грандиозное аутодафе во славу католической веры. Присутствовать на нем — святой долг каждого. Всякий, кто явится, получит папскую индульгенцию!
Инквизиторы обходят улицу за улицей, гордо поглядывая по сторонам. Позднее секретарь запишет следующее: «Народу сбежалось без счета, и все благодарили Бога и инквизицию за устройство столь великого и поучительного зрелища». Завершив свою миссию, процессия под немолчный гул и грохот возвращаются в свою цитадель — в том же порядке, в каком ее покинула. На следующий день начинается строительство помостов. Армия плотников, гвоздарей и столяров таскает доски, вбивает сваи, возводит широкие трибуны с надежными перилами. Ведь народу соберется тьма, и не только из Лимы, но и из окрестных селений. Даже по воскресеньям и праздничным дням работа кипит с утра до вечера. За ее ходом поручено присматривать инквизитору Антонио Кастро дель Кастильо. Он понимает, что никакие даже самые прочные настилы не выдержат натиска толпы, а потому велит глашатаям объявить: никому, кроме родовитых дворян, советников и прочих представителей власти, на трибуны соваться не дозволено.
Во избежание давки специально нанятым кабальеро даны указания: направлять зрителей черными жезлами, на которых изображены крест и меч. Чтобы затенить главный помост, привозят двадцать два столба высотой примерно по двадцать четыре кастильские вары[102] каждый, а между ними закрепляют и туго натягивают паруса.
За два дня до аутодафе трибунал собирает во внутренней часовне всех своих служителей. Хуан де Маньоска обращается к ним с высокопарной речью, призывая каждого радеть об исполнении священных обязанностей. По случаю великого торжества для инквизиторов и их сподвижников сшили дорогие одежды. Секретарь пишет об этом так: «Народ, собравшийся на улицах и площадях еще накануне, встретил криками восторга судей, комиссаров, фамильяров и советников, дивясь их нарядам».
Тюремщики стерегут узников, не смыкая глаз. Монахи ходят из камеры в камеру, настойчиво призывая осужденных спасти свои души, пока не поздно. Завтра все будет кончено. С утра и до поздней ночи в мрачных застенках звучат проповеди и молитвы.
А Лима кипит ликованием: начинается шествие Зеленого Креста, к которому примыкают монахи всех орденов, миссионеры, светские и церковные власти, а также знатные горожане. Торговцы, ремесленники, бакалавры, студенты, женщины заполняют улицы, балконы и даже крыши. Музыканты исполняют торжественные гимны. Секретарь старательно фиксирует происходящее: «Столь значимое событие, — пишет он, — пробуждает в людях благоговение перед святой инквизицией». Шествие движется к площади Пласа-де-Армас и огибает трибуны — к началу аутодафе они заполнятся до отказа. Хор затягивает Hoc signum Crucis[103]; у помоста, где будут стоять осужденные, зажигают фонари.
140
Франсиско снова начинает голодовку, однако теперь время работает против него. Несколько дней узник не берет в рот ни крошки, становится слабым и сонным — но и только. Монах и тюремные слуги так ласково уговаривают упрямца съесть хоть кусочек, словно он не жалкий вероотступник, а какой-нибудь вельможа. За годы, проведенные в заточении, слух его изрядно притупился, и это к лучшему — Франсиско делает вид, что не слышит слезных просьб доминиканца, и лишь однажды не выдерживает и с досадой бросает: «Я же не заставляю вас отказываться от христианской веры, так, пожалуйста, дайте мне умереть иудеем! Не утруждайте себя, не мучайтесь понапрасну, хватит слов!»
Монах не может одержать слез. Как же, как пробить эту броню?! Мальдонадо да Сильва превратился в ходячий труп, а гордости по-прежнему хоть отбавляй. И откуда что берется! Щеки запали, глаза провалились в черные глазницы, седые волосы обрамляют блестящий купол лба, белая борода ниспадает на грудь. Бескровные тонкие губы постоянно шевелятся, точно шепчут молитвы. Жаль только, что слова продиктованы мертвым законом Моисеевым, ведущим к погибели. Встряхнуть бы несчастного, как корзину, высыпать мусор, наполнить золотом истинной веры! Но нет — в сердце грешника угнездился дьявол. Доминиканец боится признаться самому себе, что привязался к заключенному и не хочет отдавать его на съедение пламени. Они провели вместе долгие часы, беседуя на разные темы, и осужденный проявил себя человеком в высшей степени образованным и разумным. Мальдонадо да Сильва рассказывал о своей семье с большой нежностью. Видимо, в некоторые уголки этой смятенной души лукавый не пробрался, и у монаха вновь появлялась слабая надежда вернуть блудного сына в лоно церкви. Однако едва речь заходила о его распроклятых предках, Мальдонадо да Сильва упирался, будто одичалый осел, и с тонких губ срывались дерзкие, бьющие наотмашь слова.
А Франсиско боится одного: дрогнуть в последний момент. В их семье инквизиция сломила всех — отца и брата пытками, мать и сестер непосильными скорбями. Разумеется, и его не оставят в покое до самого конца. Пока палач не подожжет солому, обложенную дровами, инквизиторы будут кричать: «Покайся!», «Спасай свою душу!», ведь они не привыкли проигрывать.
Кто-то трясет его за плечо. Неужели задремал? Огонь факелов лижет низкий потолок, разгоняет темноту. Франсиско, простертому на койке, кажется, будто вокруг собралась толпа. Он с трудом приподнимается, растерянно моргает. И правда, в крошечную камеру набились солдаты с алебардами, священники с крестами. В углу жмется знакомый монах-доминиканец — бедняга выглядит совершенно измотанным. Внезапно все они расступаются и, тесня друг друга, пропускают кого-то. Франсиско протирает гноящиеся глаза, а когда отнимает руки от лица, видит прямо перед собой неумолимого судью Андреса Хуана Гайтана. Узник отодвигается к стене и поджимает ноги. Надо бы встать, но сил нет, да и места тоже.
Инквизитор, стараясь не смотреть на осужденного, разворачивает какой-то свиток и торжествующе, с расстановкой зачитывает приговор. Франсиско сидит не шелохнувшись. Молчит, не перебивает, не просит о пощаде, только хочет поймать взгляд Гайтана, однако тот не отрывает глаз от текста. А закончив, тут же разворачивается и проталкивается к выходу, не удостоив жертву ни единым взором. Но у двери останавливается и что-то тихо говорит на ухо доминиканцу.
Следом за инквизитором выходят и остальные, снова воцаряется тишина. Франсиско шепчет:
— Господи, Боже мой! Началось.
Не видать ему больше, как брезжит утренний свет в узких отверстиях под потолком: наверняка всех поведут на аутодафе еще до зари. Он гладит засаленный тюфяк, почти тринадцать лет покрывавший его арестантское ложе, и в который раз спрашивает себя, сможет ли выдержать это последнее, самое страшное испытание. Пока есть время немного полежать. Свет огарка, оставленного на полу, кажется таким теплым, таким красивым. По стенам колышутся неровные тени, трещины образуют загадочные узоры. Вот в щели блеснули крысиные глазки. Неужели грызун пришел попрощаться? Да нет, просто ждет, когда его владения наконец-то освободятся. И тут на Франсиско наплывают воспоминания: крысы в доминиканском монастыре в Лиме, крысы в обители Кордовы, духовный наставник Сантьяго де ла Крус, катехизис, жития святых, конфирмация, огромная Библия в монастырской часовне, первое бичевание, потная грудь, припавшая к его груди, верный Луис с котомкой, в которой позвякивают хирургические инструменты отца и испанский ключ… Да, испанский ключ! Где-то он теперь?
Скрипит дверь, и порог камеры переступают стражники-негры, неся тяжелый поднос.
— Ваш завтрак.
Какой еще завтрак среди ночи! За неграми входит доминиканец. «Пожалуйста, поешьте и помолитесь вместе со мной», — просит он. Ах, ну да. Перед тем как сжечь осужденного заживо, инквизиторы по доброте душевной обычно потчуют его всевозможными яствами. Это лицемерное благодеяние куда красноречивее, чем обычай ходить по камерам и зачитывать приговор лично каждому. Поистине королевское угощение, запоздалая и бессмысленная любезность. Монах старается говорить как можно громче, чтобы почти оглохший узник расслышал каждое слово. Или, как знать, надеется докричаться и до его упрямого сердца? Он сообщает, что инквизиция втайне поручила специально нанятому кондитеру напоследок приготовить для Мальдонадо да Сильвы особые лакомства.
