Если говорить о примерах, то, скажем, в Киргизии немалую роль при разработке и принятии в 2017 г. второго УПК, вступившего в силу с 1 января 2019 г.207, сыграла Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), хотя Киргизия не является ни членом, ни кандидатом в члены ОЭСР и вряд ли вступит туда в ближайшие десятилетия. Свои рекомендации о том, как следует кодифицировать уголовно-процессуальное право, ОЭСР дала Киргизии в ходе мониторинга в рамках Стамбульского плана действий по борьбе с коррупцией208, т. е. здесь была использована не только международная организация, но и «международные переговорные объединения», если вернуться к этому термину. Какова связь между уголовно-процессуальной кодификацией и борьбой с коррупцией? Если она и существует, то является не менее косвенной и отдаленной, чем связь между ОЭСР и Киргизией. Вопрос, конечно, не в ней, а в той иллюстрации поиска благовидных поводов для вмешательства, далеких от идеи soft law, которую мы наблюдаем в данном случае. Впрочем, ОЭСР является, разумеется, отнюдь не единственной международной организацией, повлиявшей на содержание нового киргизского УПК, что и позволило ему стать «типовым». Достаточно вспомнить многолетнюю деятельность БДИПЧ ОБСЕ по проведению ежегодных «форумов по уголовному правосудию в Центральной Азии»209, неизменным участником которых выступает Киргизия и часть которых была проведена в этой стране. Набор рекомендаций форумов укладывается все в то же типовое русло (отказ от автономных законов об ОРД и интеграция соответствующих положений в УПК, отказ от стадии возбуждения уголовного дела, суд присяжных, медиация и т. п.210) и никак не противоречит рекомендациям ОЭСР. Были и другие «международные эксперты», яростно критиковавшие, судя по справке-обоснованию к проекту УПК КР, «рудименты старого советского уголовного процесса»211 и, видимо, предлагавшие их заменить все теми же типовыми глобальными решениями, которые мы видим в окончательном варианте принятого УПК Киргизии, как ранее видели в новых УПК Украины, Казахстана и т. п. Там, разумеется, без международных организаций и действовавших от имени последних международных экспертов также не обошлось: где-то их было меньше, где-то больше, но были они везде, причем с примерно одинаковыми предложениями по совершенствованию национального уголовного судопроизводства, навязываемыми «неформально», но неуклонно.
Если вернуться к ОЭСР, то деятельность данной организации вообще относится сегодня к числу одного из наиболее мощных «трансграничных форматов, нередко ломающих правовые традиции присоединившихся к ним государств»212. При этом «присоединение к формату» отнюдь не означает членство в данной организации, что мы увидели на примере Киргизии, хотя это в той же мере касается и десятков других государств. Действует другой механизм: государство ратифицирует определенную Конвенцию ОЭСР, после чего начинает, словно школьник, подвергаться определенным фазам «оценки» со стороны экспертов ОЭСР в эфемерной надежде однажды вступить в эту организацию, если когда-нибудь наконец получит «аттестат зрелости». Это искусственно создает некие бюрократическо-дипломатические процедуры, которые мы включили в число «неофициальных» с позиций международного права, но не реальной деятельности государственного аппарата (для него они вполне официальны). Например, Россия в 2012 г. стала участницей Конвенции ОЭСР по борьбе с подкупом иностранных должностных лиц при осуществлении международных коммерческих сделок 1997 г., «в связи с чем последовательно проходит соответствующую процедуру оценки», получает соответствующие рекомендации экспертов ОЭСР и достаточно скрупулезно претворяет их на законодательном уровне в жизнь, невзирая на то, что данные рекомендации обязывающего характера не имеют213. Такая дисциплинированность привела к тому, что в 2019 г. наша страна была переведена на «третью фазу оценки», хотя закрепиться на ней непросто – требуется реализовать в законодательстве еще «несколько высокоприоритетных рекомендаций»214. Пока вмешательство ОЭСР в суверенную законодательную деятельность касается главным образом уголовного215, но не уголовно-процессуального законодательства, хотя это зависит, разумеется, от ОЭСР (ее рекомендаций), но не от России – на выработку рекомендаций она никак повлиять не может, ее удел – их исполнять, проводя очередные реформы своего законодательства в сфере уголовной юстиции. Ясно, что к эффективности борьбы, допустим, с той же коррупцией все это отношения не имеет216, но в плане эффективности внешнего вмешательства в правотворческую деятельность государства такого рода механизмы превосходят любые глобальные рекомендации ООН, становясь реальной причиной очень многих законодательных инициатив, за которые к тому же по-прежнему принято критиковать национального законодателя, всего лишь дисциплинированно выполняющего рекомендации той же ОЭСР в качестве «переговорной площадки», «трансграничного формата» и т. п.
Ранее мы уже упоминали Рекомендации Киевской конференции БДИПЧ ОБСЕ по вопросам независимости судебной власти в странах Восточной Европы, Южного Кавказа и Центральной Азии от 23–25 июня 2010 г., отказавшись признавать их официальный характер, поскольку БДИПЧ ОБСЕ разработал и обнародовал данные рекомендации совместно с сугубо академической группой «Минерва» по вопросам независимости судей Института Макса Планка (ФРГ)217. Вернемся к ним вновь, рассматривая в качестве неофициального инструмента влияния, пусть и отраженного в форме, чем-то напоминающей soft law. Несмотря на то что рекомендации прежде всего касаются организационных основ судебной деятельности, есть в них, безусловно, и уголовно-процессуальная составляющая. Например, пожелание перманентно «исправлять обвинительный уклон, сложившийся в системах правосудия в странах Восточной Европы, Южного Кавказа и Центральной Азии» (п. 34) или известная критика механизма распределения между судьями дел, в том числе уголовных, председателями соответствующих судов (п. 12). После обнародования Киевских рекомендаций БДИПЧ ОБСЕ и ОБСЕ организовали в разных государствах серию международных экспертных круглых столов, открыто направленных на то, чтобы убедить национальные власти максимально оперативно и полно имплементировать данные рекомендации в национальное законодательство218. Стоит ли удивляться в таком контексте появлению Федерального закона от 14 июня 2011 г., внесшего изменения в ч. 1 ст. 30 УПК РФ и предусмотревшего (пусть и факультативно) распределение уголовных дел или, что одно и то же, формирование состава суда для рассмотрения конкретного уголовного дела «с использованием автоматизированной информационной системы», и видеть в этой норме исключительно правотворчество национального российского законодателя? Практика, казалось бы, показала, что при всей привлекательности Киевских рекомендаций БДИПЧ ОБСЕ и плюсах электронной системы распределения уголовных дел в ней «значительно больше наблюдается минусов»219, особенно в малосоставных судах, в случаях, когда необходимо принять во внимание опыт судьи, его специализацию и т. п. Но вместо корректировки соответствующих норм с учетом российской специфики, региональных нюансов, отдельных негативных результатов их применения российский законодатель продолжил гнуть линию, заложенную в Киевских рекомендациях, приняв Федеральный закон от 27 июля 2018 г., исходящий из презумпции использования «автоматизированной информационной системы» и еще более минимизирующий возможности по индивидуализации состава суда с учетом обстоятельств конкретного уголовного дела для повышения качества его рассмотрения. Значение международных рекомендаций, причем неофициальных, оказалось для законодателя выше реальных правоприменительных потребностей своего государства.
