Я не на шутку разозлилась и, бросив конверт в угол прихожей на рюкзаки, отправилась будить разоспавшуюся Ляльку.

— Вставай давай, — рявкнула я в сердцах на ухо подруге. — Время пятый час, а нам еще эти чертовы конфеты везти, чтоб они провалились.

Лялька потянулась, не открывая глаз.

— Чего орешь-то? — беззлобно спросила она. — Кто звонил?

Я стала спешно натягивать на себя джинсы.

— Вставай, — повторила я. — Весь день проспали, сыщицы хреновы.

Лялька разлепила глаза и, привстав на локте, поинтересовалась:

— Так кто звонил-то, и чего ты такая злая?

— Господин Белопольский звонили, — с сарказмом ответила я. — Интересовались, доставили ли мы по назначению его чертовы конфеты.

Я с остервенением стала расчесывать свои волосы.

— Ну и что? — поинтересовалась Лялька.

— Что-что?

— Ну злая-то такая почему? Не из-за конфет же.

Лялька снова брыкнулась на подушки и сладко потянулась. А я, на время перестав рвать на себе волосы, отвернулась от зеркала и сообщила ей душераздирающую новость:

— А ты знаешь, кому предназначаются эти конфеты? — спросила я.

— Ну?

— Некой Зое Адамовне. — Я сделала предельно выразительное лицо, но на Ляльку мое сообщение никакого впечатления не произвело.

— Ну и что? — опять спросила она. — Что в этом такого особенного?

Я удивлялась своей подруге. Я поведала ей о том, что мой Макс дарит какой-то женщине презенты, да еще при этом меня использует в качестве передаточного звена, а она ничего особенного в этом не видит.

— Да ты что в самом деле, — возмутилась я, — не понимаешь, что все это значит?

Лялька снова приподнялась на локте и, осклабившись в пренеприятнейшей ухмылке, злорадно сообщила:

— Понимаю. Чего ж тут не понять. Ты, мать, просто ревнуешь?

— Что? — дернулась я. — Ревную? Я ревную?

Я с еще большим энтузиазмом принялась рвать расческой волосы.

— Ревнуешь, — по-прежнему ухмылялась Лялька. — И правильно, кстати, делаешь. За таким мужиком, как твой Белопольский, нужен глаз да глаз. Чуть не досмотришь — в два счета уведут. Как нечего делать. Это я тебе говорю, а я в этом кое-что понимаю.

Я с неудовольствием посмотрела через зеркало на подругу. У Ляльки действительно по части мужиков был большой опыт, и в этом вопросе верить ей было можно. Но что значит глаз да глаз и что значит уведут? Он же не лошадь в конце концов, чтоб его пасти. Или лошадей не пасут?

В общем, после Лялькиных слов настроение мое еще больше ухудшилось. И я, ничего не ответив на ее высказывание и собрав наконец мои издерганные волосы в конский хвост, пошла на кухню к тете Вике.

Тихое позвякивание посуды выдавало присутствие тетушки на главном в ее жизни боевом посту. Большую часть времени тетушка проводила на кухне. Однажды она даже призналась:

— Я могла бы готовить с утра до вечера — так мне это нравится.

Однако о карьере профессионального повара тетя Вика никогда не мечтала, потому что ей нравится кормить только своих.

— Ну что, отдохнули? — заулыбалась она, увидев меня в дверях.

Следы недавних слез совершенно исчезли с ее лица. Нос уже не выглядел таким опухшим и был совершенно нормального цвета, а васильковые глаза как всегда лучились любовью и добром.

— Ну а как там в Москве-то, Марьяночка? Я ведь даже ни о чем и не спросила, — махнула рукой тетушка. — Как Степушка, как Кеша? Наташа не звонила?

— В Москве все нормально, — ответила я, — ив Париже тоже. Мама обещала вскорости приехать. Но это сейчас не главное. Давай-ка теперь рассказывай подробно, что тут у вас произошло. И все по порядку.

Глаза тети Вики вмиг налились слезами, и она сбивчиво и с ненужными подробностями стала излагать суть дела.

Оказалось, что пять дней назад Фира отправился вместе со своим другом-приятелем в гости к какому-то приятелеву родственнику или родственнице. Более точной информацией тетушка не располагала. Тот родственник или родственница живет где-то в райцентре. А где, Фира не сообщил. Но он клятвенно обещал сразу же по приезде позвонить и сообщить, как он добрался. Но ни в тот день, ни на другой старик не объявился. А телефона у приятелева родича нет. Вернее, может, он и есть, но тетя Вика номера не знает.

— И адрес я не спросила, — уже в голос заплакала тетя Вика. — Кто же мог подумать, что он исчезнет. Ведь не маленький же!

То, что не маленький — это верно. Но верно также и то, что дед Фира намного хуже маленького. Тому хоть можно что-то запретить, куда-то не пустить. С Фирой же такие номера не проходят. Его ругай, не ругай, толку — чуть. Что хочет, то и делает. И ладно бы хоть что-нибудь полезное делал (впрочем, полезное тоже иногда делает), а то все глупости какие-то. То запишется в парашютную секцию, и приходится, сломя голову, нестись на взлетное поле и снимать его прямо с самолета, пока он себе шею не свернул, то в тайгу на охоту намылится с такими же престарелыми экстремалами, как и он... В общем, сплошная головная боль. Вот и теперь. Уехал и не сказал, куда. И где его теперь искать?

Я взяла тетушку за руку и попыталась ее немного успокоить.

— А что у него за приятель такой? — спросила я. — Ты фамилию знаешь? И где он живет?

Тетушка посмотрела на меня красными от слез глазами и икнула.

— Фамилию? Да не знаю я никакой фамилии. — И она зарыдала еще горше.

В кухне появилась разрумянившаяся после сна и от этого еще более красивая, но сердитая Лялька.

— Хорошие дела, — мрачно сказала она. — Отпускаете старика в другой город и ничего не знаете. Куда он поехал, к кому, с кем? Как же так? Где нам его теперь искать?

Тетя Вика обиженно поджала губы, а я злобно махнула на Ляльку рукой, чтобы, дескать, не обижала мою тетушку, она и так, бедная, настрадалась. Та же сквозь слезы сказала, что она отлично знает, с кем Фира уехал.

— Яковом его зовут, друга этого! — Тетя Вика краем фартука вытерла глаза. — Они с Фирой в одном доме живут — соседствуют. Почему же я не знаю, с кем он уехал? Очень даже хорошо знаю.

Лялька скептически скривила губы.

— Не густо, — процедила она. — Начинать поиски с таким объемом информации — это даже Шерлоку Холмсу не по зубам. А может, все-таки припомните, не говорил ли Ферапонт Семенович, куда они собирались ехать со своим другом-приятелем? В какую хотя бы сторону? Ну хоть приблизительно?

У тетушки опять поползли по щекам слезы. А я, сердито махнув на Ляльку рукой, прижала ее голову к своему плечу.

— Не плач, родная, — стала я успокаивать и гладить тетю по спине. — Найдем мы твоего Фиру. Человек — не иголка, а язык до Киева доведет, — зачем-то сморозила я.

Лялька тихонько хрюкнула. Но тетя Вика как-то сразу успокоилась и стала вытирать мокрое от слез лицо. Вдруг ее рука с зажатым в ней фартуком остановилась на полпути, и тетушка, замерев на мгновение, не совсем уверенно произнесла:

— А ведь, кажется, Фира что-то про Белые столбы говорил. — Она еще немного подумала и почти с уверенностью заявила: — Точно, в Белые столбы они поехали.

У нас с Лялькой одновременно вытянулись физиономии. Словосочетание «белые столбы» испокон веку считается синонимом дурдома. Мы переглянулись.

— Так родственник этого Якова в дурдоме, что ли? — бестактно поинтересовалась Лялька.

Тетушка вытаращила на нее глаза и, кажется, даже обиделась.

— Почему это в дурдоме? Он в собственном доме живет.

Мы с Лялькой засмеялись.

— Нет, это я к тому, — сказала Лялька, — что, когда говорят про Белые столбы, то обычно имеют в виду дурдом.

Тетушка, кажется, ничего не поняла. Это у нас в Москве Белые столбы означают психушку, а у них в Киеве, возможно, они означают что-то совсем другое. Впрочем, скорее всего они означают именно Белые столбы и ничего больше.

— Ну что же, — серьезно произнесла Лялька, — это уже кое-что. Имя мы знаем, место тоже... Теперь осталось только выяснить, где находятся эти Белые столбы. Карта у вас есть?

— Какая карта? — испугалась тетя Вика.