— Ну тогда, как говорится, вопросов больше не имею, — сказала Лялька. — Максу известно и про то, что доллары у нас, и про наше местонахождение...

— Про то, что доллары у нас, он с самого начала знал, — напомнила я. — Он их, между прочим, сам в коробку положил.

Мой аргумент несколько остудил Лялькин пыл.

— Вообще-то, да, — протянула она, — если он сам отдал тебе эти чертовы доллары, так зачем ему потом огород городить и отбирать их у тебя... Ерунда какая-то получается.

— Вообще-то у меня их пока никто не отбирал, — возразила я. — Отбирали у дядьки, которого прислала за конвертом Адамовна.

— Ага, — обрадовалась Лялька, — круг замкнулся. Выходит, что все-таки это Адамовна. Она инсценировала кражу, но в украденной коробке денег не обнаружила. Тогда она узнала у Макса о нашем местопребывании — он мог случайно ей проболтаться — и пустила по нашему следу своих бойцов, один из которых и украл ночью коробку.

— Каких еще бойцов? — испугалась я.

— Ну бандитов, — успокоила меня подруга.

Хрен редьки не слаще. Я снова схватилась за голову.

— А поскольку в коробке, кроме конфет, ничего больше не было... в смысле долларов не было, — пояснила Лялька для самых тупых, намекая, вероятно, на меня, — то не исключен тот факт, что они предпримут еще одну попытку добраться до денег. И я предлагаю им в этом помочь.

— Как помочь? — ахнула я.

— Очень просто. Нужно оставить коробку с долларами, как вчера, на обеденном столе. Пусть приходят и забирают ее к лешему. Тогда, надеюсь, они от нас отстанут.

— Тридцать тысяч долларов?!! — прямо-таки вскричала я. — Отдать тридцать тысяч долларов?!! Чужих, кстати!

— Вот именно, — флегматично отозвалась Лялька. — Не своих же.

— Да ты с ума сошла! Мне доверили крупную сумму денег. А я ее отдам бандитам? Ты вообще-то хорошо соображаешь?

— Лучше, чем ты думаешь, — окрысилась Лялька. — И если вспомнить, что никто тебе ничего не доверял, а мы через эти самые доллары можем, между прочим, головы лишиться, то я лично об этом совершенно не мечтаю. Так что от денег нужно как можно скорее избавляться и нечего тут из себя добропорядочность изображать.

В этот момент затрещал мой мобильник — звонил Макс. Узнав его номер на определителе и даже не дав ему ничего сказать, я сразу же спросила, говорил ли он Адамовне про Большие холмы.

— Ничего я не говорил, — удивился Макс. — А зачем?

Я не стала давать объяснений, а задала следующий вопрос:

— Послушай, а не могла ли эта Адамовна инсценировать кражу дипломата и присвоить деньги себе? Ведь никто же, кроме нее, про деньги не знал.

Макс вздохнул и ответил:

— Не могла. Коля Ковальчук был ее зятем.

— Какой Коля? — не сразу поняла я. — Ах, тот... в подъезде... Так это был ее зять? Боже, какой ужас!

Значит, Зоя Адамовна прислала за конвертом своего зятя, и его убили. В этом случае Лялькина версия про инсценировку кражи отпадает в принципе. Не могла же Зоя Адамовна пойти на убийство собственного зятя.

— Прости, Макс, но мы все ломаем головы, кто же все-таки охотится за этими деньгами. А может, лучше их отдать?

— Как это отдать? — не понял Макс. — Кому?

— Ну тому, кто за ними гоняется. У Ляльки есть предложение положить коробку с конфетами и долларами опять в гостиной на стол и посмотреть, украдут все это к утру или нет. Она говорит, что эти твои доллары могут стоить нам головы. И предлагает не рисковать. Как думаешь?

Макс действительно задумался. Видно, расставание с тридцатью тысячами долларов его совсем не радовало. Потом он вдруг спросил:

— А при чем здесь, собственно, Лялька? Ты же вроде с отцом поехала...

— В последний момент все изменилось. Так что же насчет денег?

Макс опять замолчал и надолго. Чтоб так молчать по сотовому телефону, нужно иметь специальный тариф.

— Ну? — поторопила я.

Но Макс все еще думал. Наконец он придумал.

— Марьяша, я сейчас переговорю со своим замом, Сизовым, пусть он немедленно вылетает в Киев. А я тебе перезвоню через пятнадцать минут. — Макс отключился, даже не попрощавшись.

— Ну что? — с ехидством спросила Лялька. — Получила «добро» на передачу денег грабителям?

Она не сомневалась, что Макс не позволит мне разбазаривать его денежки.

— Зама своего хочет сюда прислать нам на подмогу, — ответила я, — Сизова.

Впрочем, как же это Макс собирается прислать к нам Сизова, если они вместе в Мюнхен улетели? Макс же сам об этом говорил. Непонятно. Опять ничего не понятно.

Макс так и не позвонил ни через пятнадцать минут, ни через час, ни через два. Зато позвонил отец. Мы как раз с Лялькой прилегли вздремнуть после обеда, когда прозвенел телефонный звонок.

— Марьяша, — донесся до меня встревоженный голос отца, — что там у вас опять происходит? Два дня я беспрерывно звоню Вике, но никто не отвечает. Фира нашелся, так теперь она пропала. В чем дело, куда она подевалась?

— Не волнуйся, — пробормотала я спросонок, — никуда она не пропала, она от милиции у подруги скрывается.

После чересчур обильного обеда, которым накормила нас тетка Марта, нас с Лялькой сморил необоримый сон, и я, отвечая на телефонный звонок, все еще частично пребывала в объятиях Морфея, оттого и сболтнула лишнее. Но отцов крик, донесшийся из Москвы, разбудил меня окончательно.

— Что?!! — заорал он не своим голосом. — Милиция?!! При чем здесь милиция?! !

Я сразу же проснулась и, подскочив на кровати, стала лихорадочно придумывать, что бы мне такого соврать, дабы выкрутиться из создавшегося положения. Во-первых, я не хотела попусту волновать отца. Зачем ему знать про наши неприятности, если помочь нам он все равно не сможет. А во-вторых, я опасалась, что, узнав, он как раз захочет помочь и может сорваться из Москвы и примчаться сюда на выручку. А уж это в мои планы совершенно не входило. Нам бы самим отсюда ноги унести, да тетю Вику с Фирой с собой прихватить. А приезд отца был бы нам только обузой. К тому же дислоцироваться толпой вообще сложно.

Но как назло, ничего умного не приходило мне в голову.

— Я пошутила, пап, — не придумав ничего лучшего, сказала я. — Извини. А как там твоя аспирантка? Все в порядке?

Вопрос про аспирантку отец пропустил мимо ушей. Тогда я сразу же, не давая ему возможности открыть рот, спросила, как там мой Степка и не уморил ли он голодом мою любимую собаку.

— Живы оба, — ответил отец, — и Степка и Дулька. Что с ними сделается? Но все же, что у вас там происходит?

Вот пристал. Что происходит, что происходит? Если бы мы сами могли понять, что здесь происходит.

— Ты не волнуйся, пап, — ответила я. — Мы уже скоро возвращаемся. И Фира с тетей Викой вместе с нами приедут. Так что поезжайте со Степкой на дачу и приготовьте помещение к нашему возвращению. — На нервной почве я заговорила стихами.

Тетя Вика с Фирой, когда приезжают к нам в гости, предпочитают жить на нашей подмосковной даче. Там свежий воздух, говорят они, и много знакомых. А в Москве духотища и никто в подъезде друг с другом не здоровается. Поэтому все лето мы живем за городом большим шумным семейством. И надо сказать, что это моя самая любимая пора. Во-первых, это лето, что само по себе не нуждается в комментариях. Во-вторых, кухня и все, что с ней связано, переходит в полное тетушкино распоряжение. А это значит, что каждый день мы получаем трехразовое ресторанное питание, и при этом мне не надо стоять у плиты. Ну и в-третьих, нам всем очень хорошо и весело живется друг с другом.

Ночью мы с Лялькой не спали. Она еще с вечера притащила из машины винтовку и, к моему полнейшему изумлению, еще и пистолет.

— Ты с ума сошла?! — ахнула я, увидев оружие. — Ты что, кроме охотничьего ружья, еще и пистолет с собой прихватила? Ненормальная!

Лялька со знанием дела осматривала оружие и клацала затворами, если это, конечно, были затворы. Я-то в оружии ничегошеньки не понимаю. Единственный раз в жизни стреляла из настоящей винтовки, так у меня потом целый месяц все плечо было синее. Оказывается, при выстреле очень сильная отдача, а меня об этом не предупредили. В общем, я к оружию отношусь со страхом и неприязнью. Лялька же совсем наоборот. Она любовно поглаживала приклад винтовки, брала на прицел абажур, клацала пистолетом, заглядывала ему в дуло. В общем, вела себя абсолютно неестественно для женщины. Оружие и женщина, с моей точки зрения, — две вещи несовместные. Женщина — это созидание, а оружие — это разрушение. А какое может быть созидание, когда в руках у женщины такая гадость.