Вывод из этих рассуждений мог быть, естественно, только один — тонкость и богатство телесных (кожных) ощущений, испытываемых только японцами и только в Японии, что находит соответствие в уникально тонкой душевной организации, которая продуцирует необыкновенное тонкое искусство.

Следует также мимоходом добавить, что, относя Японию к муссонному климату, Вацудзи Тэцуро природные условия Европы определял как «пастбищные» (кроме того, он выделял в качестве специфической зоны и «пустыню»). Оставляя в стороне нелогичность такой схемы, в основе которой лежат совершенно различные классификаторы, отметим, что в традиционной дальневосточной мысли деление на земледельцев и скотоводов (кочевников) имело не только хозяйственный, но и культурный характер. Скотоводы при этом, естественно, понимались как люди несравненно менее «культурные». Определение Европы через «пастбищность», т. е. «скотоводческий» код, безусловно, вводило ее и ее насельников в отрицательное семантическое поле, что добавляло убедительности в рассуждения философа, награжденного в 1955 г. орденом Культуры.

«Природные условия» и их кожные реципиенты, о которых говорил Вацудзи Тэцуро, вполне можно определить как «воображаемые». Житель Севера, познавший на своей шкуре (коже), что такое мороз, мог бы квалифицированно возразить на утверждение, что между тремя и десятью градусами мороза не существует большой разницы. Тем не менее эти и другие рассуждения — как самого Вацудзи Тэцуро, так и ему подобных — обладали для тогдашних японцев достаточной убедительностью. Мыслительные операции, которые они проделывали в рамках творимой ими знаковой картины мира, обладали автономностью по отношению к реалиям. Теория не поверялась практикой (несмотря на то, что философ имел опыт жизни в Европе), но мысль о необходимости такой процедуры мало кому приходила в голову.

Введение в эстетический оборот проблемы тактильного, кожного восприятия означало обнаружение такого параметра, в разработке которого европейцы были «слабы». Не только кожа японцев приятнее на ощупь, но и их вещи — тоже. Это касается, например, традиционной японской бумаги, посуды и многого другого. Танидзаки как бы говорит нам: «высокое» европейское искусство предназначено исключительно для рассматривания, японские же бытовые вещи обладают таким же высоким эстетическим статусом, но они хороши не только на взгляд, но и на ощупь. То же самое можно сказать и о теле японок, и об их коже.

Тема кожи настолько волновала Танидзаки, что он продолжал ее разработку. В 1934 г. в своем знаменитом эссе «Похвала тени» он отмечал: «Среди отдельных индивидуумов нам попадутся и японцы более белокожие, чем европейцы, и евро-

пейцы с более темной кожей, чем у японцев, но в характере этой белизны и черноты существует различие... [Но] в японской коже, какой бы белизной она ни отличалась, чувствуется всегда слабое присутствие тени. Не желая отставать от европейских дам, японские женщины с большим усердием покрывали густым слоем белил все обнаженные части тела — начиная от спины и кончая руками до подмышек. Тем не менее уничтожить темный цвет, сквозящий из-под кожного покрова, им не удавалось»⁴⁸.

Таким образом, избегая понятия «желтая кожа», которое было «скомпрометировано» западными расистами, Танидзаки утверждает, что люди (расы) отличаются не по цвету кожи, а по ее оттенкам, образуемым сочетанием черного и белого. Если цвет кожи европейца однозначно «белый», то кожу японца «основные» цвета описать не способны. Поэтому, говоря о цвете лица японцев, Танидзаки употребляет определение «включающий в себя желтизну цвет слоновой кости». При этом «цвет тела» (поскольку речь идет об облаченных в традиционные одежды актерах театра Но, лицо которых скрывают маски, в виду могут иметься только кисти рук и ладони) характеризуется как «коричневый с включением красного». Автор находит, что эти цвета обладают особой привлекательностью, и даже не удивляется, что в прежние времена князья бывали привлечены красотою юношей⁴⁹. В «Похвале тени» он не говорит прямо, что японская кожа «красивее» европейской, хотя, судя по общей направленности эссе и по прежнему опыту осмысления «кожной» тематики, такой вывод напрашивается сам собой.

Через два года после выхода «Похвалы тени» знаменитый поэт Хагивара Сакутаро (1886—1942) в своем эссе «Японская женщина» уже смело утверждал: «Главная красота японской женщины заключена в цвете кожи. Ее подтененная кожа темно-кремового цвета поистине прекрасна... Кожа европейских женщин отличается абсолютной белизной и напрочь лишена такой подтененности... Белизна белого человека — это белизна отбеленной до предела рисовой муки — сухая безвкусная белизна, недоступная ни языку, ни пальцу... Конечно, среди японских женщин есть разные, но самые красивые — обладательницы белой кожи, в которую закралась желтизна. Те же японки, у которых кожа чересчур бела — они, как и европейки, слишком скучны и лишены очарования... Обладательницы кремового цвета, в котором смешались белый и желтый, и у которых кожа гладка на ощупь — вот они-то самые красивые среди японок, да и самые красивые в мире. Вот такие японки, у которых из-под пудры проглядывает желтизна, — сравнения не имеют, они не монотонны в своей красоте. В последнее время европейки приметили это и стали использовать желтую пудру, но им далеко до японок... Накрашенное лицо европеек представляет собой сочетание ярко-белого и ярко-красного, это — простота, лишенная очарования. Посмотришь издалека — ярко и красиво, но это красота скучная, без вкуса и тени... В общем, красота японок подобна красоте японских цветов и трав, в ней есть глубина — тень и тонкость»⁵⁰.

Как и Танидзаки, Хагивара находит, что европейки производят положительное впечатление только на расстоянии, его же — в соответствии с традиционными японскими культурными установками — больше интересует взгляд с близкого расстояния⁵¹. И не только взгляд — как и Танидзаки, его интересует и осязательная составляющая красоты. Сближение с объектом наблюдения должно быть полным, и Хагивара задействует даже пищевой код восприятия — усвоение (поглощение) красоты. Обращает также на себя внимание и то, что обозначенный подход не распространялся на японских мужчин. Японские мужчины избывали свой комплекс телесной неполноценности за счет японских женщин.

Другой выдающийся писатель — Кавабата Ясунари (1899— 1972) — не утверждал, что японки красивее западных женщин. Но и его раздражала кожа европеек. Господин Суда, герой его рассказа «Плоскогорие», замечает в церкви, где происходил детский концерт, европейскую девушку, и ее красота производит на него неизгладимое впечатление: «Девушка сидела недалеко от окна. Яркий свет летнего полудня, лившийся оттуда, мягко прочерчивал тонкие линии ее лица и освещал ее правую руку. Она смотрела, словно зачарованная, широко раскрыв мечтательные глаза. Суда казалось, что их голубое, чистое сияние льется издали к нему в душу, а розовый румянец ее щек окрашивает даже окружающий воздух. Казалось, что это цветет цветок, готовый заколебаться от самого легкого ветерка. Несмотря на воздушную легкость и миловидность фигурки, в девушке чувствовалось что-то, способное вызвать безумную страсть. Суда в первый раз видел, чтобы страсть могла носить такой сверхчеловеческий, божественный облик, перед которым невольно хотелось преклонить колени». Однако после концерта Суда сталкивается с девушкой и обращает внимание на ее веснушчатую кожу. «Во время детского концерта в церкви Суда сидел, очарованный божественной чистотой, веявшей от этой девушки, но когда он ближе пригляделся к ней у выхода и увидел эти веснушки, они вызвали у него ощущение тошноты»⁵².

Лучший способ вызвать презрение — сказать, что у человека «грязная кожа». В то время характеристика китайцев и корейцев как людей «грязных» была расхожей. Сказать это о европейцах было труднее, но все равно этот «банный» код пробивал себе дорогу. Героиня романа Сэридзава Кодзиро с недоумением отмечает, что в Европе далеко не во всяком доме имеются ванны (добавим от себя, что в Японии — тем более, но героиня «забывает» об этом). А что уж заставляет героиню поистине содрогнуться, так это то, что в Европе (речь идет о Франции) младенца якобы не принято обмывать сразу после родов⁵³.