Период Токугава оказался крайне беден «историческими событиями». За два с лишним века не случилось ни одной войны, социальных конфликтов регистрируется крайне мало. Реформы, которые проводил сёгунат, были направлены прежде всего на консервацию существующего положения, а не на инновации. В государстве и обществе, безусловно, происходили изменения, но они имели такую степень постепенности, что зачастую история периода Токугава воспринимается внешним взглядом как «скучное» повторение, «отклонение» от «нормы» — европейского исторического динамизма с его бесконечными конфликтами, войнами, революциями, открытиями и изобретениями. Однако для самих носителей тогдашней японской культуры отсутствие «движения» воспринималось как безусловное благо. В обеспечении такого порядка телесная составляющая имела огромное значение.

Европейцы, как уже было сказано, познакомились с японцами еще в середине XVI века. Высокая иерархичность общества и разработанность церемониального телесного поведения произвели на них неизгладимое впечатление. Португальский иезуит Лоренцо Меси (Mexia, 1540—1599), побывавший в Японии в 1579—1582 гг., писал: «У японцев такое бесчисленное количество церемоний, что никто не знает их всех, и у них есть много книг, в которых говорится только об этих церемониях. Они используют семь или восемь [церемоний] только для того, чтобы выпить немного воды, а для использования веера их имеется более тридцати; относительно правил еды, посылки подарков и общения их число бесконечно. За исключением церемоний и письменности, они [японцы] не учатся более ничему»²⁰.

Миссионер Алессандро Валиньяно отмечал, что видимым указателем на важность персоны является то место, которое она занимает в гостиной; видно это и в «манере выходить навстречу гостям, принимать и сопровождать их, в словах, в манере говорить, преисполненной значительности, в почерке и стиле письма, в том, на каких столах едят...»²¹. Заинтересованный в успехе христианской проповеди, он отмечал также, что «в постройке наших [предназначенных для миссионеров. — А. М.] домов и церквей необходимо уметь приспосабливаться к обычаям, принятым в Японии, потому что, не придавая значения тому, как в Японии сооружают дома, невозможно соблюдать обязательные при приеме гостей церемонии и приветствия»²². Таким образом, для Валиньяно, целью которого было создание для проповеднической деятельности наиболее благоприятных условий, оказывается важным не удобство проживания и не крепость дома, а его приспособленность для совершения церемоний, что свидетельствует о его тонком понимании японской культурной ситуации. Однако большинство европейцев находило «японские церемонии» отражением непонимания японцев, что на этом свете есть дела и поважнее.

Побывавший в Японии в 1690—1692 гг. в составе торговой голландской миссии немецкий врач Энгельберт Кемпфер (1651—1716) называл Японию «сплошной школой этикета» и подчеркивал, что в мире нет народа, который сравнился бы с японцами в части их обыкновений, морали и поведения. Сотрудник Ост-Индской компании Фредерик Фишер (1800— 1848), находившийся в Японии в 1820—1829 гг., отмечал: «Никакой иноземец не может себе представить, до каких пустячных мелочей должны и сегодня соблюдаться эти церемонии... На чужом примере, по книгам и картинкам молодежь учат, как следует одеваться и выглядеть, как следует вести хозяйство, как принимать гостей и угождать им, как ходить в гости и произносить благопожелания, как вести себя на праздниках и так далее. Когда доходит до мелочей всех этих правил, человек научается, как следует снимать нагар со свечи и как следует подносить чарку ко рту. Японцы считают необходимым следовать всем этим предписаниям и прекрасно знакомы с ними»²³. И. А. Гончаров писал: «Здесь соблюдается такая строгая постепенность в званиях, что несоблюдением ее как раз наживешь врагов. Вообще нужна большая осторожность в обращении с ними, тем более, что изучение приличий составляет у них важную науку, за неимением пока других»²⁴.

Почти всем иноземцам бросалось в глаза, как часто и тщательно японцы кланяются друг другу. С течением времени положение не менялось. Так, Ф. Фишер отмечал: «Японец вначале становится на колени, его ступни вывернуты внутрь; затем его тело прижимается к ногам так, что его ягодицы оказываются на пятках. В этом положении совершается приветствие — руки кладутся на пол, а голова нагибается к полу, так что все тело ужимается, чтобы занять возможно меньше места, и тогда его можно свободно накрыть среднего размера корзинкой для переноски кур»²⁵.

Таким образом, разные европейцы на всем протяжении периода Токугава неизменно отмечали церемониальную (телесную) составляющую поведения японцев, которая зачастую казалась им чересчур обременительной и воспринималась как признак неумения японцев отличать важное от неважного. Однако сами японцы думали по-другому. Они полагали, что церемониальность поведения служит гарантией стабильной общественной жизни.

Социальная иерархия была проведена в Японии с намного большей последовательностью, чем в Европе, цена социального деления была чрезвычайно мала. Такая детализация являлась характеристикой уже древнего японского государства. Так, чиновничья шкала рангов VIII в. предусматривала 9 основных рангов, имевших более 50 градаций для столичных и провинциальных чиновников²⁶. При этом в указанное число рангов не входят обладательницы женских придворных рангов и буддийские монахи, для которых существовали свои особые ранги. В эпоху Токугава с ее сложной системой вассалитета и значительной автономностью регионов князья ранжировались в соответствии с несколькими признаками («внутренние», «внешние», родственники Токугава, урожайность владения, наличие или отсутствие замка, совпадение владений с границами провинции), но этот набор признаков не давал возможности для однозначной интерпретации. Таким образом, была создана ситуация, когда в стране фактически отсутствовала общенациональная и однозначно толкуемая система ранжирования, хотя она и существовала как в центральном аппарате, так и в пределах отдельных княжеств. Так, в княжестве Сэндай насчитывалось 34 ранга, в Ямагути — 59, в крошечном Накацу — более 100²⁷.

Основой общественных отношений считались верность «хозяину» и служение ему. Этот принцип распространялся не только на самураев, но и на все общество, включая женщин, обязанных служить сначала своим родителям, впоследствии — мужьям и их родителям. Между старшим сыном и его младшими братьями, между старшими и младшими сестрами пролегала дистанция огромного размера. В этих условиях никто не «владел» собственным телом. Телом было можно только «распоряжаться». Причем не столько в личных интересах, сколько в интересах кого-то другого. Обязанность самурая — служить сюзерену и жертвовать ради него своим телом, обязанность простого человека — служить родителям, на чем так настаивали мыслители и морализаторы конфуцианского (нео-конфуцианского) толка.

Каждый взрослый японец входил также в профессиональную корпорацию (дружина воинов, сельская община, цех, гильдия), был на всю жизнь привязан к ней, не имел права и возможности сменить свою идентичность. Поэтому утеря самураем господина (его смерть, ликвидация княжества или изгнание самого самурая за какой-нибудь проступок) автоматически превращала воина в деклассированный элемент, он становился «ронином» (букв, «перекати-волна»), лишался самурайской прически (бритый лоб и косичка) и отращивал волосы. Изгнание за проступки из крестьянской общины, цеха, гильдии также служило страшным наказанием, поскольку войти в новый коллектив оказывалось практически невозможным. Жена, изгнанная из семьи мужа за какой-нибудь проступок и «возвращенная» родителям, на всю жизнь покрывала себя позором и не имела шансов на повторный брак.