В тишине его слова прозвучали вызывающе.
— А ты еще не понял, невежа?.. — Перед ним появился какой-то тип в длинном и узком фраке, с чем-то неуловимо собачьим в облике. — Ты в гостях у самого лорда Смерти, сира Танатоса!
Ах, вот кто это, вспомнил Фома, и вновь подивился тому, что отсутствует Плутон. Лорд ему не нужен, разговаривать с ним о возвращении, все равно, что просить вернуть деньги «однорукого бандита». Только Плутона можно уговорить на этот почти беспрецедентный шаг.
Фома почтительно склонился.
— Сир, мне ужасно неловко, что отнял у вас время, но я не к вам, и не в гости. Я к хозяину и по делу…
— Настоящий хозяин перед тобой, смертник! — захохотал все тот же вертлявый тип, и вдруг захлебнулся от оплеухи, которую ему влепила ледяная красавица; она оказывается не спала.
— Ваше величество! — ахнул тот. — За что?
— Пошел вон! — деревянным голосом проговорила первая леди, и стала Фоме ближе и теплее.
— Да, Керби, не лез бы ты к моему конфиденту! — подал веский голос и лорд. — Иди на место! — скомандовал он, уже без обиняков.
— И все!.. — Он небрежно хлопнул в ладони. — Все танцуем!..
Пары послушно закружились в подобии вальса, словно включили музыкальную шкатулку. Зрелище было завораживающим, а лица танцующих вдохновенны, но это было вдохновение предстоящего пожирания. Фома с ужасом представил, что его вдруг кто-нибудь пригласит сейчас, закружит и съест.
— А вы, ваше величество, не танцуете? — с надеждой спросил он у своей спутницы, и тут же получил оглушительную оплеуху.
Половина лица стала совершенно отдельной частью тела, неживой, как при местном наркозе у дантиста.
— Ваше величество?! — вскричал он.
— Не обращайте внимания, это нервы! — успокоил его лорд, спускаясь к нему с трона.
А королева, так же молча, оставила Фому со звездопадом в глазах, и пошла по залу, раздавая плюхи направо и налево.
— Никак не может привыкнуть к нашим обычаям, — пояснил Танатос. — Скучает.
— А лечить не пробовали? — поинтересовался Фома, растирая онемевшую щеку.
— Лечить? — расхохотался Лорд. — Мне говорили, что вы шутник, но вы… х-ха! Нет, лечить не пробовали! От этого не лечат, молодой человек, бесполезно, обычный предвесенний приступ шизофрении, хочет домой, к маме, вот и нервничает, раздваивается…
— Так это Персефона? — догадался Фома. — Я совсем не так её представлял.
— Да-да, Персефона, Прозерпина, мадам Смерть, по совместительству. Я тоже по-другому все это… впрочем, это не важно! — отмахнулся лорд, помолчал, но потом все-таки поделился с Фомой, видимо, наболевшим:
— Ну, скажите на милость, какая она, к чертям собачьим, Смерть? Тем более по совместительству? Полгода там, полгода здесь… разве можно ей доверить такое тонкое дело? Приходится всё самому!..
Лорд, в немногих словах и с похоронным юмором, что так шел ему, рассказал о своей деликатной работе, о её ювелирных нюансах. Никто, понимаете, никто не хочет заниматься этой темой вплотную! Вот и Сам тоже не хочет пачкать руки об огранку, всё на самотёк пускает. Но ведь по своей воле никто здоровый не умрет, надо помогать! Правильно?.. И кто этим будет заниматься? Королева? Пс-с!..
Ее величество скучала здесь до трещин в мозгах и перешла на местную травку из асфоделий, которых здесь было видимо-невидимо, грех не перейти.
Лорд доверительно подхватил графа под руку и повел по залу, рассказывая, что старый хрыч, Плутон то есть, сейчас не у дел. Из ума выжил, знаете ли, слишком стал мягок: продолжает отпускать Персефону черте куда, на целые полгода — и это муж, я вас спрашиваю? Нет, я вас спрашиваю — это сын Самого Времени, папаши Хроноса?!. Где она там шляется? С кем? Что делает?..
Фома не знал, что ответить и уклончиво ухмылялся неотбитой половиной рта, а лорд, тем временем, продолжал, не ожидая, собственно, никакой реакции.
«Сам» Превратил Преисподнюю в проходной двор, прямо музей какой-то бесплатный! То Херакл какой-то ворвется (он так и сказал пренебрежительно выдохнув: Херакл) и всех собак перепугает, то Сизиф выставляет перед всем миром, словно мы лохи позорные здесь, то от какого-то шарманщика и рифмоплета такие слюни разводим, что готовы сами идти куда угодно за ним и его бабой, Эвридикой. А то, вот теперь уже и граф!..
Танатос остановился и демонстративно забил косячок специальной голландской машинкой, но Фома благоразумно отвел глаза, ссылаясь на отсутствие времени.
— Ваше время в моем распоряжении, граф, неужели вы еще не поняли? — усмехнулся лорд. — Но у меня к вам интересное пропозишн…
Предложение, затем последовавшее, несколько озадачило Фому. Карты.
— Карты?!
— Да, покерок, пулечка, на известных вам условиях!..
Фома пристально посмотрел на лорда.
— Вы меня простите, ваша светлость, но насколько это, так сказать… реально? Вы только что пеняли на то, что здесь проходной двор.
— Грешен, батенька, ну грешен! Если б не карты!..
Танатос мечтательно завел глаза и в их воспаленной поволоке Фома увидел сумасшедшие всполохи. Да он игрок! догадался он.
— Если б не они, лежал бы ты сейчас, граф, — продолжал, между тем, лорд, — нарезанный, полосочка к полосочке, жилочка к жилочке и каждая бы страдала!..
— А так, — усмехнулся он, неожиданно плебейски сглотнув слюну и заверил:
— Слово джентльмена!.. Хотя это и смешно, у тебя же нет выбора, рыцарь, соглашайся! Ганджубас?..
И вторично протянул папироску. Фома снова отказался.
— И не только Мэя, — хмыкнул Танатос, пуская дым из ноздрей. — Или ты мне будешь дуру гнать, что своя собственная жизнь для тебя ничто?
— Не буду, — согласился Фома. — А Орфей?
— Что Орфей?
— Ему тоже давали слово джентльмена.
— Я тогда слова не давал. Слово давал старик… размяк, слюни пустил, иди, говорит, но не оборачивайся! Смех! «Не оборачивайся!..» Да такое условие ребенок выполнит! Пришлось пустить Керби по следу.
— Смерть я или не Смерть? — плутовато уставился лорд на Фому.
Фома понял горькую участь Орфея.
— А Керби — это Керубино? Местный херувим?..
— Херувим? Ха! — отрывисто, словно пролаял, засмеялся Танатос. — Керби — это Кербер! Мой верный пес!.. Но я ему обязательно скажу про херувима, это смешно! Не знаю, правда, будет ли он сам смеяться…
Он пронзил Фому жестким взглядом.
— Но херувим смерти это, право слово, смешно!.. Так по рукам, граф или вам?..
Лорд оборвал себя на полуслове, к ним подплыла Прозерпина, размявшись в зале. Фома с некоторой опаской посмотрел на нее: удары её были тяжелы, а защищаться нельзя, не бокс.
Королева протянула ему руку, он, непонимающе, принял ее.
— Её величество принимает ваше приглашение, граф, — объяснил ему Танатос.
Музыка, резким взвизгом инструментов, перешла с вальса на танго. Естественно, смерти. Фоме казалось, что он танцует со снегурочкой. Мерзли руки. Открыть рот он не решался, боясь получить оплеуху каменной руки даже за замечание о погоде.
Прозерпина заговорила сама.
— Вы будете играть с ним в карты, — проговорила она безжизненным голосом. — Он заключил на вас пари с Плуто. Если выигрывает он, он становится царем Аида.
— Ваш супруг так азартен? — удивился Фома.
«Что здесь происходит?» Она скользнула по нему равнодушным взглядом, с одним глазом это выглядело даже выразительнее.
— У них давний спор о визовом контроле. Танатос считает, что надо всех впускать и никого не выпускать, а его величество склонен делать исключения. По легкой тени на её лице, Фома понял, что исключения это, в основном, она.
— Поэтому он предложил карты? — не поверил он. — Не слишком ли это легкомысленно, чтобы не сказать — самонадеянно, по отношению к вам, ваше величество? И потом, все-таки, целое царство…
— Он верит в справедливость.
— Во что?! — Фома сбился с шага. — В справедливость? В картах?! И при этом, не играя сам?!
Здесь все были ненормальными: наркоманы, картежники, говорящие собаки! А Плутон оказался неврастеником и фаталистом, похожим на тех старых дев, что с утра до ночи выкладывают марьяжный пасьянс, веря в него, пока он не сложится, а после этого умирают. Только его величество сразу выкладывал «флорес дэ муэртэ».
