Вскоре они узнали у какого-то древнего бродяги по имени Горан, что все-таки был один рыцарь, давным-давно, который, страшно сказать, выстоял после удара Милорда и даже — О Боги, Боги и Крест Немилосердный! — сам нанес ответный удар. Знакомство с Гораном состоялось в старой покосившейся корчме на окраине Ушура, куда он зашел весь дрожа от холода и похмелья, чем сразу покорил Фому.

— И что?.. — Фома подлил «газировки» в кружку старика, тот быстро выпил…

Поединок продолжался, но никто не мог его видеть, продолжал польщенный вниманием Горан, потому что в этот момент раздался оглушительный гром, в ристалище ударила молния, ослепив присутствующих. Когда же дымка рассеялась, на арене стоял один Милорд, а Желтого рыцаря не было, только обожженная земля. Куда он делся, никто не знает, но именно в честь его и устраивается этот турнир, потому что он, победив всех, вызвал самого Милорда, чего раньше никто и никогда не делал. Такова вся правда.

— А почему рыцарь так называется — Желтый?

Старик пожал плечами: мол, всю правду сказал, а налить не помешает!.. Выпив еще полкружки, он добавил, что именно с тех пор Милорд завел у себя, страшно сказать — О Боги, Боги! — огонь! Без карликов подземных! Он сам — бог! Вулкан! Его карающей длани не минует никто!

И все в том же духе. Ни у кого не вызывало сомнения божественное происхождение Милорда, его право единолично карать и миловать. Он наводил ужас, когда проносился в своей колеснице по улицам Ушура, которые словно вымирали в это время. Никто не мог выдержать взгляда Милорда, мгновенно он прожигал сердца неосторожных честолюбцев. И прятались горожане в своих домах, наблюдая из-за занавесок, как скачет грозная квадрига с высокой черной фигурой в плаще. Но завтра на ристалище… каждый может… потому что Тара-кан это великое событие…

Старик еще плел что-то о том, что служил когда-то у Милорда, но был выгнан, за что, правда, не сказал, забормотав какую-то бессмыслицу про неудачное расположение звезд, судеб и жен. Он уснул, клонясь плечом к Фоме и из грубой деревянной кружки, в его ослабевших руках, выливалось на стол то, что он не допил.

— Завтра! — сказал Доктор, вставая из-за стола. — Завтра мы узнаем все остальное. Спать!

Утро было замечательным. Петрович сбросил его с кровати, перерыл всю постель, на предмет «картонок ваших долбанных» и дал, освежающе, по роже, когда Фома спросил, не проспали ли они начало турнира.

— Какого еще турнира, придурок? Завтрак!.. Каких тараканов?.. Вы что, сволочи, тараканьи бега здесь разводите?! Не хватало!.. Ну-ка показывай, где они?..

Фома еще и еще раз схлопотал по физиономии, профессионально, открытой ладонью: ни синяков, ни ушибов, только щеки становятся пунцовыми, как у младенца, а в голове включается кофемолка. После этого он почувствовал себя гораздо лучше, бодрее, но о начинающемся турнире решил больше никому не говорить, даже Ефиму.

Стал готовиться самостоятельно, за этим занятием его и застал Ефим.

— Как дела, рыцарь? — спросил он, заглянув в валяющиеся вокруг бумаги. — Редкая минута просветления?.. Ну, рассказывай, как идет подготовка к турниру? Коня подковал? А то помнишь: лошадь захромала, командир убит, армия бежала… а?

Фома ответил, что да, что нормально, только голова иногда стреляет молнией в левом виске. Порой, боль была такой, что он не успевал получить от нее полноценное наслаждение и терял сознание.

— А ты гедонист! — усмехнулся Ефим и добавил:

— У тебя когда эти мерцания проходят, ты нормальный человек. Ну, а за боль скажи спасибо Доктору! Он столько раз бил тебя по голове, изображая дыру в действии, что приходится только удивляться твоей живучести! И не забывай о катастрофе, как способе твоего существования.

Жизнь начинала течь так медленно, что постоянно хотелось спать.

— Но когда? — спрашивал Фома, имея в виду выписку.

Он начинал этот разговор не впервые. Периоды блаженства проходили и тогда обстановка клиники тяготила его.

— Теперь ты начинаешь пороть горячку уже по этому поводу! — обрывал его Ефим. — Не спеши, все будет вовремя и хорошо.

— Но я же признал! — возражал Фома. — Что тебе еще надо?

— Мне? Мне ничего не надо! А вот тебе надо переждать момент, так как появляться на улицах тебе опасно!

— Мне? Почему? Из-за Милорда? — не понимал Фома, и таскался за Ефимом по всем палатам и коридорам.

— Какого милорда, чума?! — удивлялся Ефим. — Ну, хорошо! — сдался он, наконец. — Пошли!

— Вот смотри!..

Фома непонимающе смотрел на газету. «Как украсть миллион?» — спрашивала газета огромным черным заголовком во всю страницу с логотипом Питера о’Тула и Одри Хэпберн, а Ефим бегал по кабинету в своей обычной манере.

— Это губернатор какой-то блядской области теперь. Губернаторов, как собак нерезанных! Сто, что ли?.. Вот тут я с Жириновским согласен — сократить! Половину посадить, другую — расстрелять!.. Государственно мыслит. Их только сто, а у каждого еще свита, а у тех — референты. Где тут прокормить?!

Фома с трудом улавливал ход мысли Ефима. Причем тут он? Какое он имеет отношение к Жириновскому, какому-то губернатору и их общему прокорму, кроме того, что случайно оказался на территории, где они процветают? Ну, много их, конечно, но он-то…

— Мы погибли, нас съедят чиновники!.. — Ефим продолжал бегать. — А журналистов и того больше! Никуда от них! На одного человека два фоторепортера! Даже на месте зачатия оказываются со вспышками! И вот результат!.. Да разверни ты газету!..

Он с треском рванул пожелтевшую бумагу…

— Вот! Полюбуйся!..

На видном месте, в разделе «Как мы отдыхаем. Криминал и общество» красовалась большая фотография Фомина, окруженного телохранителями, настолько четкая, что казалась мизансценой в театре.

— А телохранителей-то! Как служба безопасности европейского государства! Я ж говорю, три армии кормим: саму армию, ограниченный контингент чиновников и неограниченный контингент их холуёв! Вот они-то, эти холуи, тебя и заломали перед камерой. Смотри, как стараются — дворня!

— Когда это было?.. — Фома что-то такое стал припоминать.

— Да недавно, совсем недавно!.. Смотри по дате. Месяц что ли назад.

— Два… — Фома закрыл газету, видеть себя, расхристанного на капоте, было неприятно.

— Ну, два! А что ты думаешь, забыли? Не знаешь ты спецслужб. Я уж Ирину предупредил, чтоб ни гу-гу!

Ах, вот это о чем она! — вспомнил Фома её последнее посещение…

Ирина обижалась.

— Зачем ты выставил меня в таком свете в своей книге?

— В каком?

— Дурочкой!

— Дурочкой?.. Не помню. Тебе не нравится книга?

— Ну… много лишнего. А про женщин тебе писать не надо, не стоит, ты их совсем не знаешь.

— Да я и не писал!

— Зачем ты бросил недвижимость?.. — Не слышала его Ирина, она резко меняла тему, впрочем, как всегда. — Ты бы мог зарабатывать такие деньги с твоим талантом, а ты растрачиваешься по мелочам!

— Выбрось это из головы!

— Что — книгу? Зачем?.. Не в этом дело.

— Нет, эту идею о недвижимости. И о книге забудь. Действительно, мелочь. Я вообще не знаю, с чего она появилась. Ефим говорит, что это я написал… — Он пожал плечами. — Говорит, в минуты просветленного помутнения. Какое помутнение?.. Шарлатан!

— Да ты что, он гений! Светило какое-то в психиатрии. В Швейцарии работал с самим Шарко.

— Шарко умер.

— Значит, с сыном. Он за месяц сделал из тебя совершенно другого человека!

— Во-во! Сын, кстати, тоже погиб, он был полярником…

У Ирины огромные глаза виноватого человека, так объясняют неизбежную беду: ты сам виноват!..

Фома, испытывая редкое умиротворение, складывал кости домино в башню. Ни ссориться, ни выяснять отношения не хотелось. Столб башни медленно рос, представляя собой странный прямой, но ребристый кактус, а потом падал, дробно рассыпаясь по столу и по полу, так как доминошки ставились в самом неустойчивом положении — на попа. Фома без слов ползал по полу, под стол и с упорством маньяка складывал новую башню. Ирина пыталась помочь, но руки у нее дрожали.