Доктора ждало увлекательное чтение по дороге ко всем Фомам, хоть это и звучало, как «ко всем чертям». Теперь он узнает, наконец, зачем он. Возможно, затем, чтобы соединить в себе несоединимое — Ассоциацию и Томбр, Порядок и Стихию, Долг и Страсть? То, чего никогда не понимал в Томасе?
Возможно, его новая миссия как раз в русле его же судьбы, как никак там-то, в Томбре, у него точно есть родственник! И может именно это поможет ему договориться с Милордом?..
Ударила молния и рев Ристалища, заглушая утихающий гром, превратился в вой пылесоса, который вдруг резко оборвался.
Он открыл глаза. Все было белым от множества белых халатов. Обход.
— Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете?
— Прекрасно! — буркнул он; проснуться и увидеть у своей кровати кучу докторов, не самый лучший способ начать новый день, даже в больнице.
— Вижу, вижу! — бодро заметил завотделением Василий Николаевич, убирая руки за спину характерным жестом эскулапа. — Ну что ж, в таком случае, Вера Александровна подготовит нам документы.
Красавица старшая сестра, любимица отделения (никто так легко не делал успокаивающие!) кивнула и с улыбкой посмотрела на Фомина.
Сразу стало легче.
— Выписываем вас, Андрей Андреевич, хватит! Повалялись и будет!.. Ох и дал он тут шороху!..
Василий Николаевич обернулся к свите, состоящей, в основном, из повышающих квалификацию индусов…
— Две реанимации, уголовный розыск, психиатры, восстание из мертвых… его ничего не берет!.
— Как вам это удается? — обратился он снова к Фомину.
Тот довольно язвительно хмыкнул:
— Если больной хочет жить, медицина бессильна!..
Завотделением захохотал, словно услышал комплимент, за ним — индусы, не совсем, правда, уверенные, что правильно оценили очередной русский парадокс, тем более, клинический. Их оливковые, без косточек, выразительные глаза смотрели на Фомина с такой любовью, на какую способна только самая фаталистическая нация на свете, знающая, что все мы живем только затем, чтобы жить еще, и еще, и еще много-много раз. Пока из камня не превратимся в Будду или Браму, который вдыхает и выдыхает этот иллюзорный мир, а затем — в его вздох, что, в свою очередь, отлетает в такие эмпиреи, какие не снились даже павшим в бою.
Индусы были самыми деликатными из всей интернациональной шоблы интернов, что по медицински бесстыдно совала нос во все дырки отделения. Они ходили с глазами газелей и пугались каждого больного, особенно, когда те начинали лечиться по матушке и сестре ее Авось.
— Вы нам тоже понравились! — сказал, отсмеявшись, Василий Николаевич. — Так же как и немыслимые поступления на наш счет, благодаря которым мы модернизировали наше отделение и смогли приглашать любых специалистов… к вам, кстати, тоже…
— Скажу прямо, — хохотнул он ещё, — побольше бы таких больных и со здравоохранением в стране будет все в порядке!
— Поэтому!.. — Поднял Василий Николаевич палец. — У нас к вам тоже, правда, скромный, в меру наших возможностей, подарок. Нет, на подарок это не тянет, даже по кодексу Гиппократа о взятках, скорее, это сюрприз…
«Сюрприз?..» Чего Фомин не любил, так это сюрпризов, он их просто боялся, поэтому напряженно уставился на доктора, не ожидая ничего хорошего, несмотря на доброжелательные улыбки вокруг. Сколько гадостей с ним происходило, даже и после таких улыбочек!..
— Верочка Александровна! — позвал завотделением. — Пожалуйста!..
Вера Александровна подала поднос, на подносе лежала черная кожаная папка с тиснением — «Диплом».
«Что это?» — уставился на нее Фомин.
— Меня решили наградить званием почетного больного?
— Ха!.. Откройте…
Он открыл. Внутри, аккуратно сброшюрованная гибкой спиралью, лежала машинописная рукопись. Он все еще ничего не понимая, попробовал читать, но буквы прыгали перед глазами.
— Ну-у? — подбодрил его завотделением. — Это ваше.
— Мне? А что это? Я никак…
— Нет-нет, не — вам, а — ваше! — пояснил Василий Николаевич, несколько разочарованно. — Не узнаете? Это же вы написали!
— Я?!
— Нет — я! — завотделением снова неудержимо рассмеялся и повернулся к ординатуре, приглашая и ее разделить его веселье, та с готовностью разделила, рабочий день все равно идет.
— По ночам. На дежурствах! — приходил во все больший восторг заведующий. — Нет, дорогой, это вы. Сами. Строчили здесь, как автомат. Графоман-маттоид, так они это называли.
— Кто они?
— Неужели не помните?.. — Василий Николаевич несколько смешался. — Специалисты.
Фомин испугался. Он все понял и понял, что нельзя этого показывать, вдруг выписку задержат.
— А-а! — небрежно махнул он рукой. — Вы об этом…
Он наугад прочитал несколько строк на открытой странице. Какая-то бешенная чушь: «…история Ассоциации уходит корнями в эпоху взрыва, но про эти корни почему-то упоминается только вскользь или совсем не упоминается… Единственные… свидетельства — Скрижали — не были… расшифрованы, — скакал он по абзацам, — и версий… было столько же сколько версификаторов. Но и ознакомиться со всеми версиями можно было, лишь выйдя к Последней Черте, вкусив Причастность Посвященных и получив высокое разрешение из рук Самого — главы высшего Совета Ассоциации…»
Мама дорогая, неужели это я? Надо же было так подвинуться!
— …наши девочки, — услышал он рокочущий голос заведующего, — в благодарность, разобрали и перепечатали ваши египетские письмена и распечатали к вашему выздоровлению. Ну, неужели не здорово? — чуть ли не обиженно посмотрел он на Фомина. — Выздоровели и роман готов! Все бы так! Кстати, хочу сказать, читало все отделение, запоем. Когда спирта не было…
Короткий хохоток, и подхихикивание свиты, но натуральное, без подхалимажа, спирта, видимо, не осталось.
— Я, правда, не сподобился, не дали, но зато Вера Александровна вообще…
— Василий Николаевич! — строгим голосом предупредила старшая сестра.
— Ну вот, сказать не дадут! — улыбнулся Василий Николаевич.
— Хорошо, хорошо! — успокоил он сестру и вновь повернулся к Фомину. — Так о чем, бишь, я?.. А! Вот и отдайте куда-нибудь, вдруг напечатают? Сейчас такое печатают, что…
— Василий Николаевич! — снова подала голос Вера Александровна, уже укоряюще.
— В общем, — засмеялся заведующий, — нам понравилось, вы поняли! — стрельнул он глазами сначала в Фомина, потом в старшую сестру, потом сделал паузу, как бы заканчивая торжественную часть. — Ну, а в остальном, как говорится, желаю здоровья! Вера?..
Началась официальная часть обхода.
— Вы — сегодня, после обеда, Фомин или… — Вера Александровна сделала едва заметную паузу. — Уже завтра?
— Сегодня, Верочка, сегодня! — Василий Николаевич преувеличенно нахмурил брови, но не выдержал и хохотнул снова. — Он мне всю отчетность испортил по оздоровительной койкоосвобождаемости. Тем более в такой палате! У вас богатые друзья, Андрей Андреевич, но у меня тоже… начальство. И очередь! Еще раз желаю вам не попадать к нам, хотя мы вам всегда рады! Такой вот каламбур…
— Да, чуть не забыл! По поводу… этого… — Он похлопал себя по ключице. — Гистологический анализ будет денька через два, зайдёте?..
Благодушно кивнув, заведующий направился к выходу, сбивая медицинский интернационал в стайку.
— Но, Василий Николаевич, он же всего три дня, как встал! — заметила старшая сестра ему вслед.
Всем хороша была Верочка, но страшный шрам, который он однажды увидел на самой дельте ее живота, сделал их отношения предельно осторожными. После этого она приходила к нему только по ночам, не включая свет, и отдавалась ему, скупо освещаемая отблесками уличных фонарей на стенах и потолке. Амазонка на вылазке. Амазонка Фармацевтида. Или Терапевтида?.. Асклепиада.
Теперь она теряла ночь, последнюю.
Он понимал, что она что-то подмешивает ему в вечернюю порцию лекарств, потому что стоило только ей появиться в палате, после того, как гасили свет, в полурастегнутом, на обнаженное тело, халате, и у него возникала судорожная истома во всем теле…
