Присмотрелся он и различил человека в костюме из черного бархата, скроенном на испанский манер. Лицо его казалось страшно бледным, губы же напоминали яркий красный цветок. Выглядел человек утомленным – сидел, прикрыв тяжелые веки, откинувшись на спинку стула и рассеянно поигрывая рукоятью кинжала. На травке перед ним лежала шляпа с плюмажем и пара перчаток для верховой езды, отделанная позолоченным кружевом и расшитая мелким, образующим странный знак жемчугом. С плеча незнакомца ниспадал подбитый соболями плащ, а холеные белые пальцы унизаны были перстнями.

Зачарованно смотрел на него Рыбак, словно поддавшись неведомым чарам, а затем скрестились их взгляды. Как бы ни поворачивался он в танце, глаза незнакомца все смотрели на него. Колдунья вдруг расхохоталась, и обхватил Рыбак ее тонкий стан, и бешено закружил.

В лесу залаяла собака, и остановились все танцующие на лужайке. Стали подходить к человеку в бархате по двое за раз, опускаться на колени и целовать ему руку. Тронула его гордые губы легкая улыбка – будто птичка задела крылом воду и пустила по ней слабую рябь, только веяло от той улыбки презрением. И все не отрывал незнакомец глаз от Рыбака.

– Пойдем! – прошептала Колдунья. – Преклоним перед Ним колени.

Повела она Рыбака к скале, и овладело им желание покориться ее просьбе, и пошел он безропотно.

Однако, приблизившись, невольно перекрестил грудь и произнес имя Божье.

Едва опустил Рыбак руку, как ведьмы закричали ястребами и улетели прочь с горы, а бледное лицо незнакомца исказилось от боли. Отошел он к лесу, свистнул, и выбежал к нему испанских кровей жеребец в серебряной сбруе. Вскочив в седло, обернулся незнакомец и печально посмотрел на Рыбака.

Попыталась рыжеволосая Колдунья взлететь, однако крепко схватил ее Рыбак за запястья и сбежать не дал.

– Отпусти, – закричала она, – не удерживай меня! Назвал ты имя, что произносить не следует, и сотворил знак, который нельзя мне видеть…

– Ну уж нет, – отозвался Рыбак. – Не отпущу, пока не откроешь ты мне тайну.

– Какую тайну? – заюлила Колдунья, сражаясь, будто дикая кошка, и кусая покрытые пеной губы.

– Сама знаешь, – ответил Рыбак.

Заблестели слезы в изумрудных глазах, и взмолилась Колдунья:

– Проси о чем угодно, только не об изгнании души!

Лишь засмеялся Рыбак и сжал ее руки еще крепче.

Поняла Колдунья, что освободиться не сумеет, и зашептала:

– Не уступлю я в красоте деве морской, и никому, кто обитает в синих водах.

Прильнула она к Рыбаку лицом к лицу, и сказал он, нахмурившись:

– Ежели не сдержишь обещание свое, убью я тебя, ибо ты ненастоящая колдунья.

Посерела она лицом, словно цветок иудина дерева, и задрожала.

– Будь по-твоему. Душа твоя, тебе виднее. Поступай с ней как знаешь.

Вытащила из-за пояса маленький нож с рукояткой, отделанной кожей зеленой гадюки, и отдала его Рыбаку.

– Для чего он мне? – удивился тот.

Колдунья несколько времени молчала, и на лице ее написан был ужас. Наконец, одарив Рыбака странной улыбкой и откинув назад волосы, вздохнула:

– Говорят, тело человеческое отбрасывает тень. Так знай, она – суть тело души твоей. Встань спиною к луне, на берегу моря, и отрежь ее от себя. Прикажи ей уйти – она и уйдет.

Вздрогнул Рыбак.

– Правду ли ты говоришь?

– Не лгу я, хоть солгала бы охотно, – заплакала Колдунья и, опустившись на землю, прильнула к его коленям.

Оттолкнул ее Рыбак и оставил лежать в густой траве, сам же пошел к краю горы. Сунув нож за пояс, начал спускаться.

И в тот самый миг воззвала к нему Душа:

– Послушай меня! Обреталась я в теле твоем столько лет, была верной слугою. Не гони же меня – разве причинила я тебе зло?

Захохотал Рыбак:

– Ничего плохого ты мне не сделала, однако зачем ты нужна? Мир наш огромен – есть в нем рай и ад, есть сумеречный чертог, что лежит между ними. Иди куда вздумается и мне больше не мешай, ибо зовет меня любовь!

Жалобно молила его Душа, однако не внял Рыбак ее мольбам. Спускался по склону, прыгая с камня на камень, словно горный козел, и наконец достиг желтого прибрежного песка у подножия горы.

Стройный, с отливающей бронзовым оттенком кожей, встал Рыбак у моря спиной к луне, будто греческая статуя, и морская пена обрела очертания манящих его вглубь белых рук, а волны поднялись неясными формами, приветствуя его решимость.

Пред ним лежала его тень – суть тело души, а за спиною висела луна, окрашивая небо в цвет густого меда.

Снова заговорила Душа:

– Ежели и вправду ты уж не передумаешь, не прогоняй меня без сердца. Мир жесток – отдай мне сердце, и я возьму его с собой.

Улыбнулся Рыбак и тряхнул головой:

– Чем же любить мне тогда свою избранницу?

– Будь милосерден, – молила Душа. – Жесток наш мир, боюсь я остаться в нем без сердца.

– Принадлежит оно моей любимой, – ответил Рыбак, – а потому уходи без промедленья!

– Разве не дозволено и мне любить? – вопросила Душа.

– Уходи, убирайся! Не нужна ты мне, – закричал тогда Рыбак.

Вытащил он ножик с рукоятью из кожи зеленой гадюки и, проведя черту у себя под ногами, отрезал тень. Поднялась она и встала перед ним, и посмотрела на него. Были они с прежним хозяином похожи, как две капли воды.

Отступил Рыбак назад, сунул нож за пояс, и охватил его благоговейный страх.

– Уйди, – пробормотал он, – не желаю я более видеть твоего лица.

– Уйду, и все же встретимся мы снова, – проговорила тень, и губы ее почти не шевелились, а голос был тих и мелодичен, словно звук флейты.

– Как же мы встретимся? – удивился Рыбак. – Ведь не погрузишься ты вслед за мною в морские глубины.

– Раз в год буду я приходить на это самое место и призывать тебя, – вздохнула Душа. – Вдруг когда-то понадоблюсь я тебе вновь.

– Зачем ты мне можешь понадобиться? – усмехнулся Рыбак. – Впрочем, будь по-твоему.

С этими словами нырнул он в море, и тритоны затрубили в свои трубы, а Русалочка поднялась на поверхность и встретила Рыбака, и обняла его, и поцеловала в губы.

Осталась Душа в одиночестве на пустынном берегу и следила за ними, пока не скрылись они под водой. Как только разошлись круги, побрела она прочь по болотам, роняя горькие слезы.

Через год вернулась она на знакомый берег и призвала Рыбака. Вынырнул тот из глубин и спросил:

– Зачем звала?

– Подойди ближе, – ответила Душа, – хочу поговорить с тобой, ибо видела я чудеса чудесные.

Подплыл Рыбак к берегу, присел на мелководье и приготовился слушать, подперев голову рукою.

– Когда отверг ты меня, обратилась я к востоку и пустилась в путешествие – ведь с востока приходит к нам мудрость. Шла я шесть дней, а на утро седьмого добралась до холма, что находится в стране Татарии. Уселась я в тени дерева тамариска, чтобы укрыться от солнца. Земля там сухая и раскаленная от жары, а люди бредут по равнине медленно, словно мухи, ползущие по медному кругу.

К полудню поднялось у горизонта облако красной пыли. Едва завидев его, натянули татары расписные луки и, вскочив на маленьких лошадок, галопом помчались по равнине ему навстречу, а женщины с криками побежали к фургонам, где укрылись за войлочными фартуками.

Вернулись татары уже в сумерках, но не все: пятерых не хватало. Из тех, кто остался, многие были ранены. Запрягли они лошадок в фургоны и торопливо поехали прочь от стоянки. Из пещеры вышли три шакала, посмотрели им вслед, понюхали воздух, а затем припустили в другую сторону.

Когда поднялась луна, увидела я вдали костер, направилась к нему и подле огня обнаружила кучку сидящих на коврах торговцев. Позади них привязаны были верблюды. Чернокожие слуги разбивали на песке палатки из дубленой кожи и возводили вокруг лагеря заграждение из колючих опунций.

Едва приблизилась я к костру, как предводитель каравана встал, обнажив меч, и спросил, что за дело привело меня к ним.