И на эти речи не ответил Рыбак – такой силой обладала любовь его. Каждое утро звал он Русалочку, выкликал ее и в полдень, и ночью. Так и не поднялась она из глубин навстречу Рыбаку. И не показалась ни разу, хоть искал он любимую и в реках, впадающих в море, и в лощинах, заполненных приливной волною. Искал по ночам, когда окрашивается море в фиолетовый оттенок, и в предутренних сумерках, когда сереет его поверхность.

Прошел еще год, и как-то ночью сказала Душа Рыбаку, когда сидел тот в одиночестве в плетеном своем домике:

– Что ж! Завлекала я тебя злом, соблазняла добром, однако любовь твоя оказалась сильнее моих посулов. Не стану я более прибегать к искушениям, молю лишь об одном: допусти меня в свое сердце, и буду я вновь с тобою одним целым, как раньше.

– Как пожелаешь, – согласился Рыбак, – ведь в те дни, когда странствовала ты без сердца, пришлось тебе многое выстрадать.

– Увы! – вскричала Душа. – Не могу найти я входа, замкнуто сердце твое в оболочку любви.

– И все же мне хотелось бы тебе помочь, – вздохнул Рыбак.

Едва произнес он эти слова, как в море раздался скорбный вопль – так кричит Морской народ, когда умирает одно из созданий подводного мира. Вскочил Рыбак, выбежал из хижины и бросился к берегу, на который стремительно накатывались черные волны, неся с собою ношу, что была светлее серебра. Белая, как пена морская, покачивалась она на гребнях, будто сорванный и выброшенный цветок. Наконец забрал прибой ношу у волны, а зыбь прибрежная приняла ее, и увидел Рыбак у ног своих мертвое тело Русалочки.

Рыдая, сраженный страшной болью, бросился он на колени. Целовал ледяные алые губы, перебирал янтарные волосы. Упал рядом на песок и, весь дрожа, словно заждавшись встречи, со слезами прижал к груди смуглыми своими руками тело любимой. Холодны были уста ее, и все же страстно целовал их он. Напитался солью мед волос любимой, однако касался Рыбак его губами в горестном упоении. Покрывал поцелуями закрытые веки, и брызги прибоя, падающие на лицо Русалочки, были не столь солоны, как его слезы.

Исповедался Рыбак мертвой возлюбленной. Горьким вином лился его рассказ в раковины изящных ушек. Возложил он тонкие руки Русалочки себе на плечи и все гладил кончиками пальцев ее нежную шейку. Смертной мукою обернулась радость встречи, и все ж странное блаженство несла она с собой.

Подступили черные волны ближе, и белая пена издала звук, подобный стону прокаженного. Белыми когтями царапало море песчаный берег, и из дворца Царя морского вновь донеслись полные скорби крики. Далеко в море хрипло затрубили в свои рога огромные тритоны.

– Беги! – убеждала Рыбака Душа. – Море все ближе, и, ежели промедлишь ты, убьет оно тебя. Беги же прочь, ибо боюсь я, что сердце твое совсем закроется от меня печатью великой любви… Беги, спасайся! Ведь не отправишь ты меня без сердца в мир иной?

Не слушал ее Рыбак. Обратился он снова к своей Русалочке:

– Любовь превыше мудрости, дороже всяких богатств, прекраснее, чем ножки дочерей человеческих… Не уничтожить ее огнем, не погасить водою. Взывал я к тебе на рассвете, но не пришла ты на зов. Ночная луна слышала имя твое, но не откликнулась ты. Совершил я злое дело, покинув тебя, ушел, на свою беду, и все же любовь сидела в моем сердце, любовь столь сильная, что ни зло, ни добро не смогли ее одолеть. А теперь мертва ты, и я умру рядом с тобою…

Умоляла его Душа уйти с берега, однако не внял ей Рыбак, столь великая владела им любовь. А море все подступало, стремясь накрыть страдальца волнами своими, и, поняв, что смерть близка, вновь страстно поцеловал он холодные уста возлюбленной Русалочки, и разорвалось его сердце.

Разорвалось оно, переполнившись любовью, и Душа наконец нашла вход в него и проникла внутрь, и стали они одним целым, как раньше. А потом накрыло море Рыбака высоким валом.

Направился поутру к морю Священник, решив осенить его молитвою, ибо слишком волновалось оно. С ним пошли монахи и певчие, свечники и послушники с кадильницами, и прихожан собралось немало.

Выйдя на берег, увидел Священник утопшего Рыбака, качающегося на волнах прибоя, а в объятиях его – мертвую Русалочку. Отступил Священник, нахмурившись, осенил себя крестным знамением и вскричал:

– Не благословлю я ни море, ни обитателей его! Будь проклят Морской народ, будь прокляты все, кто с ним знается! А что до отступника, отказавшегося из-за любви от Господа и лежащего здесь мертвым по Божьему соизволению с возлюбленной своей, – заберите их и бросьте в могилу в глухом углу кладбища для бродяг, и пусть не будет над ними никакого надгробия, ни имен, ни прочих знаков. Пусть никто не знает, где нашли они последний приют, ибо проклятыми они жили и в смерти прокляты будут!

И сделали люди, как велел Священник, и вырыли глубокую яму в углу кладбища для бродяг и бедняков, где не растут сладкие травы, и положили в нее мертвецов.

Минул третий год, и в канун святого праздника направился Священник в храм – показать людям раны Господни и поговорить о гневе Божьем.

Облачился он в рясу, вошел в храм, склонился перед алтарем и обнаружил, что покрыт алтарь незнакомыми цветами, каких в этих краях прежде не видывали. Странный они имели вид и редкую прелесть, сладок был их аромат. Встревожили цветы Священника, но вдруг обрадовался он, а отчего – и сам не понял.

Открыл он дарохранительницу, воскурил кадило и предъявил прихожанам облатку, а затем вновь скрыл ее под священным покрывалом и начал проповедь, намереваясь посвятить ее гневу Божьему. Однако ж красота белых цветов на алтаре беспокоила Священника по-прежнему, и запах их сладко бил в ноздри, а потому с уст его сорвалось совсем иное слово: заговорил он о Боге, чье имя – Любовь, а отчего – и сам не знал.

Когда закончил Священник проповедь, плакали прихожане, и сам он удалился в ризницу с глазами, полными слез. Вошли к нему диаконы и начали его разоблачать: сняли подрясник и пояс, орарь и епитрахиль. Стоял Священник, словно погруженный в сон.

После того, как сняли с него облачение, оглядел он диаконов и спросил:

– Что за цветы лежат на алтаре, откуда взялись они?

– Как зовутся цветы – сказать не можем, – ответили диаконы, – а взялись они из глухого угла кладбища для бродяг.

Вздрогнул Священник, вернулся в свой дом и принялся молиться.

Поутру, когда еще не рассвело, вышел он на двор с монахами и певчими, со свечниками и послушниками с кадильницами, и прихожан собралось немало. Направившись к морю, благословил он его и всех существ, что в нем обитают. Благословил и фавнов, и прочий маленький народец, танцующий на лесных опушках, и ясноглазых созданий, что смотрят на нас с ветвей сквозь листву.

Благословил он все сущее в мире, и люди преисполнились радости и удивления. Однако никогда более не появлялись белые цветы в глухом углу кладбища для бродяг; стало оно пустым и бесплодным, как прежде. Не заплывал с тех пор в бухту и Морской народ, как бывало ранее, – ушел он в иную часть моря.

Стояла зима. Была лютая стужа…

Большой сосновый лес застыл; снег окутал его толстым покровом и повис затейливыми клочьями на ветвях деревьев. Ледяной Царь приказал Горному Потоку остановиться, и тот, вися в воздухе, стал неподвижен.

Птицы и звери зябли и не знали, как получше укрыться от холода.

– Что за нестерпимая погода… Уф! – говорил Волк, поднимая хвост и крадучись между кустарниками.

– Куит! куит! куит! – жалобно стонали зеленые Коноплянки. – Земля замерла: на нее надели белый саван…

– Земля надела венчальный убор – должно быть, она выходит замуж… – говорили друг другу нежные Горлицы, не зная, куда девать закоченевшие от холода розовые лапки.