Она сказала это, встала, открыла путь и, считай, скрылась.

— Погоди, не так скоро, — буркнул я. — Не простились до конца…

Она замедлила шаг, выговоренная ею дорога мерцала чёрным и сыпала сама из себя, снизу вверх, снег. Абсолютно чёрный.

— Думала — избавилась, — просипела она.

— Теперь моя очередь, — ответил я и покашлял, от чёрного снега саднило горло. — Из одного к трем, из трех к девяти, воля моя, расти и расти. Не вынуть, не отнять, на свет тебе не попасть. Будь во тьме, тянись не ко мне. От меня в сторону, не вверх, но вниз. Слово сказано. Аминь. Аминь. Аминь.

Пришлось уколоть палец, намочить кусочек сахара… Кровь и подарок, два в одном, ценность сама по себе.

— Негодяй, — прорычала Шоколадница. — Сто демонов тебе на шею. Недоучка поганая. Как ты вообще посмел… да никто… здесь. Ха! — и она не договорила.

… Потому что я разбил градусник. Тропа и Вестник, опять два в одном, ибо ему, вызываемому, одному — близки вторые смыслы.

Градусник разлетелся в брызги.

Безусловно, так делать нельзя, это вредно, опасно и совсем негигиенично — ведь ртуть…

Но таковы порядки. Такие, как я, просят, и он снисходит, ибо он любит играть с такими, как мы, любит монеты, фиглярство и всякое умение^[62]. Такие, как я, призывают его ртутью только в случае опасности. Когда надо поспешить, разрешая трудное, а кто быстр и легок, как не он? Светлая сторона, разумение и странствия, прибыль и ловкость. Трижды великий — все чтим его.

Он откликнулся и пришёл. Не на такое обличье надеялся я, однако — что сделано, то состоялось.

Ветер ли, белый ли бескрылый дракон, а может, и пара змей — по очереди и одновременно, являясь разными обличиями и сверкая, обрушились на куклу всерьёз. Та завизжала, вздувая уродливые вены на полированной шее. Встопорщила косы и подняла руки.

«Люблю смотреть, как колдуют, — подумал я, — можно подслушать слова».

Явленный, древний, лукавый и быстрый — обрушился сверху. Атаковал. Обволок. Насмеялся. Пленил. И забрал. Кукла взлетела, гневная, темнолицая, сияющая телом в лохмотьях и шлейфе чёрного снега.

С ненастоящего неба долетел вскрик, потом свалилась туфелька… что-то похожее на манжету и, в конце концов, кольцо.

«Буратина проклятая, — подумал я мрачно. — Теперь мне искать выход, скотина. А ведь скоро ночь».

Я подобрал вражьи обувку и обручку и пошёл по тропинке. Вниз, конечно же, в таких местах путей благих не осталось.

Тропинка из круглых тёмных камней шмыгала туда-сюда среди совершенно почерневшего шиповника с кровавыми ягодами на колючих ветвях, вжималась в заросли крапивы и чернобыльника, путалась в жёлтом и пыльном хмеле, и, совершенно потерявшись в лопухах, вывела меня к грубой глинистой насыпи в два человеческих роста. К двум здоровенным скалам, сомкнутым плотно-преплотно, посреди этой глины и дерезы. К вратам. У ворот, на тщательно убитом и утоптанном пятачке капища, стояла, опираясь на стену из земли и глины, баба, совсем древняя, тёмная и каменная.

— Бугила, — озадаченно сказал я. — Так пахнет… отцвела же вреде.

— По евшану скучаю, — ответила статуя гулко. — А так… резеда, лютик. Полынь есть. Но мало.

— Я бы хотел пройти назад, — перешёл к основному вопросу я. — К себе, тут мне не место.

— Могу взять, могу дать, могу голову сломать, — бесстрастно отозвалось изваяние.

— Мне совсем нечем тебя покормить, — сознался я — Ни сальца, ни медка, даже и сухарика нет. Да и не разберу, где рот твой, времени же сколько прошло, ветер-дождь… Ломать голову неинтересно.

— Кому как, — лаконично сказала статуя.

— Так что, ты давно не ела, да? — поинтересовался я.

— Тут есть последние камни, — пробасила она в ответ. — Из тех, что были цветами или чем-то неторопливым когда-то. Ловлю их.

— Да! — сообразил я. — Чёртовы пальцы, они же как макароны, вполне! Можно и не варить, чего там… Потом вот ракушки эти, как их… аммониты, это же, считай, устрицы! Шикарная закусь!

— Ещё дурное золотко и бурштынчик, — как-то безлико заметила баба. — Но редко, пока ухватишь.

— Смотри, — начал я. — Колечко вот. Наверное, это гранат. Хороший камень, правильный. А тут такой, ещё… прямо как с облачения содрали — ярчайший просто. Даже винный, кровь церкви какая-то, может, глянешь? Играет, внутри весь. Нет, не можешь? Жаль. И отблески тут тебе, и витражики, и факелы мелькают. Давай к уху приложи — ну как? Вот оно, вот — и чаши звенят, и волынки с дудками — прямо гудит всё.

— Хорошо хоть снаружи не слышно, — сдержанно ответил истукан.

— Ага, — почти растерялся я. — Ну тогда вот! — И перед бабою каменной явилось фломастерно-зелёное, немного размазанное Лицо.

— Кошмар, я в шоке, — сказало оно.

— О! — оживилась статуя. — О! О, да! Дай! Дай! Мне!

— Ты не волнуйся, а то треснешь, — буркнул я. — Стой ровненько… Вот так. — И я натянул пододеяльник на неё. — Знаешь молитву? Говори: «Славный чудотворче, хоть бы село хорошо и мало жало».

— Вот только не надо чепушить, — строго сказало Лицо голосом скифской бабы.

Я подкинул туфельку Шоколадницы вверх. «Свой по своё», — прокричал я.

Мы, я и статуя, подождали несколько минут. Затем, почти мне на голову, свалился не один башмачок, а два.

— Подобное к подобному, — удовлетворённо заметил я. — Работает всегда. Взувайся!

— Я даже не знаю, — проворковала статуя. — А какой тут подъём?

— Ну, знаю, что это носят, — глубокомысленно сказал я. — Так можно выйти теперь?

— Все у тебя в руках, — ответила статуя. Пододеяльник словно впитался в камень, и теперь сквозь песчаник кое-где проступали бледно-лиловые розы, выглядело романтично.

Я покрутил кольцо с красным камнем в руках.

— Что же тут скажешь, — мрачно заметил я. — Колечко, колечко — выйди на крылечко?

Перстенёк затрепетал и вырвался из моих рук. Статуя чуть отступила, камни дрогнули, разомкнулись, стала видна изнанка зеркала, затем, сквозь неё, уже прозрачную, ткачуковский холл.

— Поспешу, — развеселился я. — А вам счастливо оставаться.

— Бывай, не кашляй, — хором прогудели Лицо и баба.

Я влез в проём, и вслед мне из сада донеслось гнусавое:

— Если у тебя есть расчёска, научу делать пальмочку, хочешь? Там несложно — одна резинка, on, оп и оп…

Камни сошлись за моей спиной прохладно.

Всё было не по-прежнему. Юрий Иванович сидел на столе, весь растрёпанный, смешно ухватив себя сложенными пальцами за кончик носа.

— Даже не могу решить, с чего начать… обдумать это. Понять. Ты вылез из зеркала… А я утром галстук завязывал, смотрел туда… Разве такое может быть?

— Вы опять не поверите, — откликнулся я, — но колоссально помогает уборка.

— Само собой, — печально сказал он. — А недавно ремонт закончили. Галка чокнется.

— От вас ушёл злой дух, — сказал я и чихнул. — Правда, значит. Теперь точно ремонт снова. А лучше поменяйтесь. Переселитесь, и переезд в тайне держать надо. Чем дальше — тем лучше, на другой берег, например. Оно не любит, чтобы через воду текущую…

— Центровое место, ведомственное, — печально сказал Юрий Иванович. — Нельзя, нельзя меняться.

— В доме, где такое завелось, лучше не жить. Никому. Раньше и хату сжечь могли. Соседи, и те боялись говорить — ну, а вдруг накличут. Рассказывали об этом только в дальних местах. Или в шинке, там можно. Потому что вдруг услышит, а оно любит слушать, видит же плохо.

Так, если прицепится, то, например, поп ничем не поможет. Тут только таких, как… Ну вы поняли, кого надо звать. Да и то… Мало настоящих и было мало, а теперь почти нет.

— Стекла много, битого… — ответил мне на это Юрий Иванович, рассматривая кабинет. — Чего бесилась она так?

— Выход искала, — ответил я. — Если что-то будет бубнить у вас тут, не пугайтесь, это из книжек магия выходит, вот они и бормочут. За неделю развеется. И ещё хорошо бы ремонт начать поскорее. В самом северном углу в квартире будет дыра. Будут лежать перья разные, кусочки еды, шкурки от сала, например. И какая-нибудь мелочь. Короче, это похоже будет на мышиную нору. Всё надо выпалить. Огнём. Я не шучу, потом засыпать солью и напихать туда гвозди, мел и нитки — типа пломбы.