Может быть, биологи сделали слишком большой упор на этот фактор и это повлекло за собой неблагоприятный, даже катастрофический сдвиг? Да нет, вряд ли. Хоть биологи порой и чванятся не в меру, но дело свое они знают.

А если вся эта затея с самого начала обречена на провал? Пусть в других экспедициях конвертация организма оправдала себя, это еще не значит, что на Каверне этому методу тоже обеспечен успех. Может быть, разум человека не может функционировать нормально, получая сигналы от органов восприятия, которыми оснащен организм игреца. Может быть, они настолько отличны от людей, что их понятия и категории просто не сочетаются с человеческим сознанием?

Или же все дело в самом человеке, в органически присущих ему чертах? Какой-нибудь изъян психики вместе с воздействием здешней среды мешает человеку вернуться в ангар. Впрочем, по земным меркам, может быть, никакого изъяна нет, а есть свойство психики, которое на Земле вполне обычно и уместно, но настолько не гармонирует с условиями Каверны, что человеческий рассудок не выдерживает этого противоречия.

Нескончаемые думы бродили по закоулкам сознания, не оставляя ни минуты на отдых.

В коридоре дробно застучали когти, и Окунев улыбнулся. Ворила возвращается с кухни – ходил проведать своего друга, повара Степана…

Ворила вошел, держа в передних лапах ломоть сдобного батона. Вопросительно поглядел на хозяина, и плюхнулся на пол подле стола. Держа батон между лапами, дождался, пока наконец Павел опустит руку и потрепет косматое ухо.

– Ты хоть любишь меня, Ворилка? – спросил он.

Енот повозил хвостом по полу.

– Похоже, что один ты и любишь, – сказал Окунев, и выпрямился.

Повернувшись к столу, он снова взял в руки папку, принялся просматривать анкеты:

«Серёга Пажитнов?… Нет, его на Земле невеста дожидается. Андрей Скоробогатов?… Тоже не подойдёт – Андрюха мечтает вернуться в технологический институт, как только служба по контракту закончится. Олег Старых?… Олегу скоро пора на пенсию. Все уши прожужжал мужикам рассказами о том, как уйдет на покой и будет выращивать помидоры в огородике».

Окунев положил папку на место.

Значит, приговариваю людей к смерти… Бледные губы на пергаментном лице Амалии едва шевелились, когда она произносила эти слова. Посылает их на верную гибель, а сам сидит тут в полной безопасности.

Можно не сомневаться, что все в ангаре так говорят, особенно теперь, когда еще и Дима не вернулся. Нет, в лицо-то не скажут. Не скажет даже следующий, кого он вызовет сюда, чтобы сообщить, что пришла его очередь.

Но их глаза будут достаточно выразительными.

Он опять взял папку. Пажитнов, Скоробогатов, Старых. Есть и другие, да что толку.

Все равно он больше не в силах – не в силах смотреть им в глаза и посылать их на смерть. Дилемма, мать её...

Павел наклонился и нажал кнопку внутренней связи. Послышался лёгкий треск, и раздался голос:

– Слушаю вас, Павел Сергеевич.

– Соедините с Петренко пожалуйста.

Ожидаясь соединения, он слушал, как Ворила чавкал батоном. Бедняга, видать, зубы совсем плохи...

Раздался ответ:

– Петренко слушает.

– Амалия Сергеевна, приготовьте физиоконвертер к отправке двоих.

– А вы не боитесь, что у вас скоро совсем никого не останется? – грубо спросила Амалия, – Уж лучше посылать по одному, так экономичнее, и удовольствие растянете.

– Не хамите, я этого не люблю, и займитесь своей работой. Повторю – два организма, один из них – енот, – сказал Окунев.

– Енот?

– Да. Ворила.

Нескрываемая ярость сделала её голос ледяным:

– Своего собственного друга! Который столько лет с вами…

– Вот именно, ответил Окунев, – Ворила расстроится, если я его брошу.

Глава 3

Глава 3

Это была не та Каверна, которую он знал по видеоизображению на мониторе. Он, конечно же, ожидал, что Каверна окажется другой, но не настолько. Ожидал, что очутится в аду, где хлещет аммиачный ливень, курятся ядовитые пары, ревет и лютует ураган. Где мчатся, крутятся облака, ползет туман и темное пространство секут чудовищные разряды энергии.

И он совершенно не предполагал, что кислотный ливень окажется всего-навсего легкой красноватой дымкой, стремительно летящей над пунцовым ковром жестких каменных прутьев. Ему в голову не приходило, что зигзаги грозовых разрядов будут ликующим фейерверком в ярко светящемся куполе над головой.

Ожидая Ворилу, Павел поочередно напрягал свои мышцы и дивился их упругой силе. Совсем недурное тело… Он усмехнулся, вспомнив, с каким состраданием смотрел на игрецов, изредка мелькавших на мониторе.

Очень уж трудно было представить себе живой организм, основу которого взамен воды и кислорода составляют аммиак и водород, трудно поверить, чтобы такой организм мог испытывать ту же радость и полноту жизни, что человек. Трудно вообразить себе жизнь в бурлящем котле Каверны тому, кто не подозревает, что для здешних существ это инфернальное пространство отнюдь не бурлящий котел.

Ветер теребил его ласковыми пальцами, и Павел оторопело подумал, что на земную мерку этот ветерок – свирепый ураган, ревущий поток смертоносных газов силой в двадцать баллов.

Сладостные запахи пронизывали его плоть. Запахи?… Но ведь он совсем не то привык понимать под обонянием. Словно каждая клеточка его пропитывается лавандой. Нет, не лавандой, конечно, а чем-то другим, чего он не может назвать. Несомненно, это лишь первая в ряду многих ожидающих его терминологических проблем. Потому что известные ему слова, воплощение мысленных образов человека, отказывались служить игрецу.

Люк в ангаре открылся, и оттуда выскочил Ворила. То есть, уже преображённый Ворила.

Он хотел окликнуть енота, нужные слова уже сложились в уме. Но не смог их вымолвить. Он вообще не мог сказать ни слова – говорить-то нечем!

На короткий миг всю душу Окунева обуял сосущий ужас, панический испуг, потом он схлынул, но в сознании еще вспыхивали искорки страха.

Как разговаривают игрецы? Как…

Вдруг он физически осознал присутствие Ворилы, остро почувствовал теплое, щедрое дружелюбие косматого зверя, который был рядом с ним на Земле многие годы. Он вдруг явственно ощутил, что енот на секунду сам целиком переселился в его мозг.

И тут, на бурлящем гребне вторгшейся в сознание волны дружелюбия всплыли слова:

– Привет, дружище.

Но нет, это были совсем не слова, это было нечто лучшее, чем просто слова. Прямо в сознание транслировались мысленные образы, несравненно богаче оттенками, чем любые слова.

– Здорово, Ворила, – отозвался он.

– Как же мне хорошо, – сказал Ворила, – Будто я снова мелким дитёнышем стал. Последнее время так было противно, спасу нет! Ноги не сгибаются, зубы почти все выпали, да и оставшиеся шатались еду грызть просто невозможно. Попробуй погрызи сухую корку такими зубами. И блохи вконец одолели. Раньше, в молодости, я их и не замечал. Одной больше, одной меньше…

– Погоди, Ворила, – В голове у Окунева всё спуталось, – Ты говоришь со мной!

– Само собой, – ответил енот, – Я всегда с тобой разговаривал, да ты меня не слышал. Сколько раз пытался тебе что-нибудь сказать, но у меня ничего не получалось.

– Кажется, иногда я понимал тебя, – возразил Павел.

– Да не очень-то, – возразил Ворила, – Может, и понимал, когда я просил есть или пить, но не больше.

– Прости, дружище, – виновато ответил Окунев.

Стоявший против него игрец вспыхнул яркими искрами:

– Да не кайся! Уже простил. Спорим, я первый до скалы добегу.

Только сейчас Павел увидел вдали, в нескольких километрах от них, скалу, она переливалась какой-то удивительной хрустальной красотой под сенью многоцветных облаков.

Он заколебался.

– Так это вроде далеко…

– Да ладно, чего там, – и Ворила сорвался с места, не дожидаясь ответа.

Павел побежал за ним вдогонку, испытывая силу своих ног, выносливость незнакомого нового тела. Вначале нерешительно, но возникшее вдруг чувство сменилась изумлением, и он помчался во всю прыть, исполненный ликования, которое вобрало в себя и пунцовые камни, и летящий по воздуху мелкий дождь.