Юрий кивнул:

– Да, я читал, до изменения климата было такое. Вроде на островах, верно?

Не слушая ответа, Федька продолжил:

– И я подумал, что кощунственно было бы не протянуть руку помощи такому племени. Ну, и интересно. конечно же, было – что из этого может получится. Главная проблема – питание. Они ведь пожирают до полутонны древесины в год – один термитник! Они становятся основоположниками целых экосистем! Они – наикрутейшие в мире тараканы. Тараканы на максималках! Одна колония может состоять из трёх миллионов особей! Вместе теримаго – единый организм, мега-мозг, который творит немыслимые для насекомого вещи! Жрать абсолютно несъедобную пищу термитам позволяют бактерии. Их в желудке насекомого несколько десятков видов, и все они превращают несъедобную целлюлозу в питательные сахара. Надо сказать, что и те, и другие существовать друг без друга просто не могут. Если, к примеру, термита накормить антибиотиками, его кишечные друзья сдохнут, а после – и он сам, так как пища останется не переваренной.

Согдеев удивлённо спросил:

– Антибиотики, говоришь? Так значит, антибиотики могут их убить?

Бродяга кивнул:

– Верняк! Но я же не стал их травить, а наоборот.

Юрий задумчиво сказал:

– И ты и стал их подкармливать дудаком…

– И помог им с готовым жильём! – подхватил бродяга, – Чтобы избавить от спячки. Чтобы им не надо было каждую весну начинать всё сначала.

– А тележки?

– Сам смастерил две-три штуки и подбросил им. Десять лет присматривались, наконец все же смекнули, что к чему.

Юрий указал кивком на трубы:

– А выплавка металла?

– Это они уже сами, – сказал Федька, – много лет уже прошло, кто знает, что в их сознании происходит...

– Что-нибудь ещё можешь о них сообщить?

Собеседник досадливо пожал плечами:

– Да откуда мне знать? Говорю же – много лет уже прошло.

– Но ведь ты за ними наблюдал! Пусть даже не вёл записей, но ведь наблюдал!

Федька покачал головой:

– Да не очень-то и наблюдал. Скоро пятнадцать лет, как не приходил сюда. Сегодня пришел только потому, что тебя услышал. Не забавляют меня больше эти тараканы, вот и всё. Скучно от них.

Согдеев открыл рот и снова закрыл его. Произнес:

– Так вот оно что. Вот почему ты это сделал. Для забавы.

Лицо бродяги не выражало ни стыда, ни желания поспорить, только досаду: хватит, мол, сколько можно говорить о термитах. Вслух, со скучающим выражением лица он сказал только:

– Ну да. Зачем же ещё?

– И мой лазер, очевидно, тоже тебя позабавил.

– Лазер – совсем нет, – возразил собеседник.

Лазер – нет. Конечно, балда, при чем тут лазер? Ты его позабавил, ты сам. И сейчас забавляешь. Ему просто весело с тебя!

Наладить машины старого Корнеева, и смотаться, не говоря ни слова, – для него это, конечно, была страшная потеха. А как он, должно быть, ликовал, сколько дней мысленно покатывался со смеху после случая в усадьбе Раскиных, когда показал Трофиму Раскину, в чем изъян его физиоконвертера!

Словно ловкий фокусник, который поражает своими трюками какого-нибудь деревенского лоха.

Голос Федьки прервал его мысли.

– Ты ведь регистратор, верно? А чего тогда не задаёшь свои вопросы? Раз уж нашёл меня, давай записывай все как положено. Возраст, например. Мне триста шестьдесят три, а я, можно сказать, еще и не оперился. Считай, мне пару тысяч лет ещё жить, не меньше.

Он обнял свои узловатые колени и закачался с пятки на носок:

– Да-да, пару тысяч лет, а если буду беречь себя…

– Разве все к этому сводится? – Согдеев старался говорить спокойно, – Я могу предложить тебе еще кое-что. Чтобы ты сделал для нас одно дело.

– Для нас? Это для кого?

– Для общества. Для человечества.

– Зачем?

Юрий опешил:

– Ты хочешь сказать, что тебя это мало волнует?

Федька кивнул, и в этом жесте совершенно не было ни пафоса, ни личной значимости. Он просто констатировал факт.

– Мы можем дать тебе всё, что ты захочешь, – продолжил Согдеев, любые материальные ценности. У меня есть право сделать тебе такое предложение. Всё, что ты хочешь!

Бродяга широким жестом на окружающую их панораму гор и лугов, на всю просторную долину:

– У меня есть всё это. Я не нуждаюсь в вещах.

– Может быть, слава, известность?

Федька не плюнул на землю, но лицо его при этом было достаточно выразительным:

– Ты хочешь сказать – благодарность человечества? Так ведь она недолговечна, – насмешливо ответил бродяга, и Юрию опять показалось, что он с трудом сдерживает хохот.

– Послушай, Федя… – против воли Согдеева в его голосе звучала просьба, – То, о чем я хочу тебя попросить… это очень важно, важно для еще не родившихся человеков, важно вообще для всех, это такая отсечная черта в нашей жизни…

– Это с какой такой стати, – спросил собеседник, – Я должен стараться для кого-то, кто еще даже не родился? С какой стати думать дальше того срока, что мне отмерен? Умру, значит умру, и что мне тогда слава и почет, флаги и трубы! Я даже не буду знать, какую жизнь прожил, великую или никудышную.

– Люди будут знать, – сказал Юрий.

Федька хохотнул:

– Сохранение рода человеческого… Вот что вас заботит. А зачем вам об этом беспокоиться? Или мне?…

Он стер с лица улыбку и с напускной укоризной погрозил Согдееву пальцем:

– Сохранение рода – миф. Миф, которым вы все перебиваетесь, убогий плод вашего общественного устройства. Человечество умирает каждый день. Умер человек – вот и нет человечества, для него-то больше нет.

– Тебе попросту наплевать на всех, – сказал Юрий.

– А я тебе, дураку, об этом уже целый час толкую, – ответил лесной бродяга.

Тут Согдеев глянул на лежавший на земле рюкзак, и проговорил:

– Может быть вот это покажется тебе интересным…

Глава 7

Глава 7

Юрий развязал горловину, и достал портфель. Медленно извлек тонкую папку с надписью «Неоконченный философский…», передал ее Федьке и, сидя на корточках, стал смотреть, как тот пробегает глазами текст. Бродяга еще не кончил читать, а душу Согдеева уже пронизало мучительное ощущение обидной неудачи.

Когда он в доме Раскиных представлял себе вольный разум, свободный от условностей, не скованный заповедями прокисшего от времени мышления, ему казалось, что достаточно найти такой ум, и задача будет решена.

И вот этот разум перед ним. Но выходит, что этого мало. Чего-то недостает – чего-то такого, о чем не подумал ни он, ни ленивые чинуши в Синеграде. Он начинал понимать, что в этой ситуации недостает черты человеческого характера, которая до сих пор всем представлялась естественно существующей.

Внутренняя социальность, которая воспитывается в процессе взросления как бы сама собой. Общественные отношения – вот что много тысяч лет сплачивало племя человеков, обеспечивало его цельность, точно так же, как борьба с голодом вынуждала термитов действовать сообща.

Присущая каждому человеку потребность в признании окружающих его соплеменников, потребность, равная чувству голода, в некоем культе братства, едва ли не физиологическая потребность в одобрении твоих мыслей и поступков. Барьер, который удерживал людей от нарушения общественных устоев, сила, которая вела к общественной взаимовыручке и солидарности, сближала членов большой человеческой семьи.

Ради этого одобрения люди умирали, приносили жертвы, вели ненавистный им образ жизни. Потому что без общественного одобрения человек был предоставлен самому себе, оказывался отщепенцем, животным, изгнанным из стаи.

Конечно, не обошлось и без страшных явлений: самосуды, расовое гонение, массовые злодеяния под флагом патриотизма или религии. И все же именно общественное одобрение служило цементом, на котором держалось единство человечества, который вообще сделал возможным существование общества.